Евгений Вольф – Маятник эпох (страница 24)

Он посмотрел в глаза англичанину, который стоял перед ним с занесенным мечом для последнего удара. Это был тот самый тан с драконом на щите. В глазах англичанина не было торжества победителя. Был животный страх. Даже мертвый, этот викинг, стоящий на коленях в луже собственной крови, пугал их до дрожи.

– Семь футов… – прошептал Хальфдан. Кровь пузырилась на губах розовой пеной. – Мало… Он попытался улыбнуться, но вышла страшная гримаса черепа. – Вахта… сд…

Меч опустился. Свист. Удар. Темнота.

6. Переход: Огонь и Вода

Холодная вода реки Дервент приняла его тело. Англичане сбросили его с моста пинками, вместе с десятком других трупов, чтобы освободить проход для конницы. Всплеск был тяжелым, глухим. Он падал сквозь толщу воды. Медленно, как во сне. Течение подхватило его, закрутило, потащило к морю, прочь от проигранной битвы, прочь от позора, прочь от земли, которая его отвергла.

Боль исчезла. Шум битвы – лязг железа, крики людей, ржание коней – стих, превратившись в далекий, неважный гул, похожий на шум крови в ушах. Темнота вокруг была мягкой. Убаюкивающей. Зеленовато-черной. «Это конец,» – подумал он. Его сознание угасало, как уголек в костре. – «Наконец-то. Тишина. Я иду к тебе, Торсти. Я иду домой.» Он ждал, что увидит золотой свет. Ждал, что услышит хлопанье крыльев Валькирий и почувствует запах жареного кабана и меда. Он заслужил свой пир. Он умер с мечом в руке (пусть и выроненным).

Но вместо холода он почувствовал Жар. Вода вокруг него начала закипать. Пузырьки воздуха, поднимавшиеся от его тела, превратились в пар. Речная прохлада Англии испарилась в одно мгновение, сменившись адским пеклом. Его легкие, полные воды, вдруг судорожно, болезненно сжались, выталкивая влагу и вдыхая сухой, раскаленный, пыльный воздух. Воздух, полный песка, серы, гари и криков, которые были громче, чем в Англии.

– ВАХТА НЕ ОКОНЧЕНА.

Голос прозвучал не в ушах. Он прозвучал внутри черепа. Это был не голос бога. Это был скрежет гигантских, ржавых шестеренок, перемалывающих вселенную. Голос Механизма, которому плевать на героику, саги и честь. – Нет… – попыталась закричать его душа. – Я устал! Отпусти!

Рывок. Жестокий, выворачивающий душу наизнанку. Словно его выдернули из матки, но не в жизнь, а в мясорубку. Его выдернуло из реки времени, как рыбу крючком. Не дали умереть. Не дали покоя. Не дали награды.

Личность Хальфдана – хускарла, язычника, свободного воина с топором – начала плавиться и сгорать. Синяя вязь татуировок исчезла с кожи, словно ее стерли наждаком. Густая рыжая борода исчезла, обнажив чисто выбритое, худое лицо. Вместо легкой, изодранной льняной рубахи на плечи легла Тяжесть. Невыносимая, давящая, чудовищная тяжесть. Килограммы стали. Кожа ремней. Запах пота и масла.

Мир схлопнулся до узкой полоски. Холод реки сменился жаром доменной печи. Он больше не плыл. Он стоял. И он снова был на войне.

ЭПОХА 4. ЖЕЛЕЗНЫЙ ХРАМ

ГЛАВА 1. БАШНЯ ПРОКЛЯТЫХ

1. Железный гроб

Первое, что он сделал в новой жизни – задохнулся. Вместо глотка воздуха легкие обожгло огнем. Это был не воздух. Это был горячий, густой бульон из запахов, от которого нормального человека вывернуло бы наизнанку: запах прогорклого овечьего жира (им смазывали доспехи), запах ржавчины, старой свернувшейся крови, конского навоза и… сладковатого, тошнотворного церковного ладана, смешанного с вонью горящего человеческого мяса.

Он попытался сделать глубокий вдох – рефлекс утопающего, которого вытащили на берег. Но грудная клетка не расширилась. Она с глухим стуком уперлась в жесткий, неподатливый каркас. Он запаниковал. Руки дернулись к горлу, чтобы сорвать удавку, но пальцы в толстых кожаных перчатках лишь бессильно скользнули по гладкому, раскаленному металлу. Он был замурован.

Мир схлопнулся. В Риме у него был горизонт. В Египте – небо. На мосту – река и лес. Здесь была только темнота и узкая, как лезвие ножа, горизонтальная щель перед глазами. Тяжелый горшковый шлем (topfhelm) сидел на голове как перевернутое ведро, приклепанное к плечам. Он давил на макушку через толстый войлочный подшлемник, вжимая шею в плечи. Он глушил звуки, превращая чудовищный грохот снаружи в гулкий, вибрирующий звон, словно кто-то бил кувалдой по колоколу, внутри которого ты сидишь. Собственное дыхание с хрипом отражалось от стальных стенок и возвращалось в лицо горячим, влажным паром.

– …Гуго! Брат Гуго! Вставай! Вставай, дьявол тебя побери!

Кто-то тряс его. Железная перчатка скрежетала по стальному наплечнику, высекая звук, от которого ныли зубы. Он с трудом сфокусировал взгляд. Щель забрала ограничивала обзор – он видел только то, что было прямо перед носом, в секторе десяти градусов. В клубах серого, едкого известкового дыма перед ним стоял рыцарь. На нем была белая котта – длинная накидка с красным лапчатым крестом на груди. Ткань была изодрана в лохмотья, прожжена в нескольких местах и черна от копоти. Шлем рыцаря был помят с левой стороны, словно гигантская рука сжала консервную банку, и из-под него сочилась темная струйка крови.

– Ты жив или уже на суде?! – орал рыцарь прямо в смотровую щель, брызгая слюной, которая долетала до лица Гуго. – Магистр де Боже мертв! Гийом де Боже убит! Стрела попала в подмышку, когда он поднял руку! Они прорвали внешнюю стену у ворот Святого Антония! Мы отходим!

Гуго? Он не Гуго. Он Хальфдан… Он Марк… Нет. Память о ледяной воде Дервента исчезла, оставив лишь фантомную, тупую боль в паху – эхо удара копьем. Теперь он был Братом Гуго де Пейном. Рыцарем Ордена Бедных соратников Христа и Храма Соломона. Тамплиером. И он был в Акре. Год 1291 от Рождества Христова. Май. Полдень. Ад на земле.

БУМ. Стена под ногами подпрыгнула. Вибрация прошла сквозь толстые подошвы сапог, отдаваясь в коленях и зубах. Каменная крошка посыпалась на шлем, стуча как град. – Требушеты! – крикнул рыцарь (память подсказала имя – Андре де Монбар, маршал ордена). – Султан подтянул «Победоносного»! Они бьют стофунтовыми ядрами прямо по Башне Проклятых! Если она рухнет, весь северный сектор обороны посыплется в море!

Гуго поднялся. Его тело весило тонну. Стеганый гамбезон, пропитанный потом, толщиной в два пальца. Кольчуга с длинными рукавами и чулками (шоссами). Бригантина – жилет из кожи с приклепанными изнутри стальными пластинами. Наручи. Поножи. Латные рукавицы. Тридцать пять килограммов железа, кожи и сукна. В этом нельзя было прыгать, как викинг. В этом нельзя было бегать. В этом можно было только идти и крушить. Мышцы, привыкшие к этому весу годами изнурительных тренировок в орденских домах Франции и Палестины, сработали сами. Он был не человеком. Он был ходячим танком.

Он поднял с земли щит. Треугольный, деревянный, обтянутый кожей, с черно-белым полем. Босеан. Знамя войны и мира. Сейчас оно было в грязи и крови. Он поднял меч. Тяжелый, полуторный клинок с широким долом и крестообразной гардой. Оружие не для изящного фехтования, а для того, чтобы рубить мясо вместе с костями и проламывать шлемы.

Левое плечо заныло под слоями металла. Шрам. Метка Часового. Она была там. Под стеганкой, под кольчугой. Вечная метка, которая болела в каждой жизни, напоминая о том, что покоя не будет.

– Где враг? – спросил он. Его голос внутри шлема прозвучал глухо, металлически, безжизненно. Как голос статуи. – Везде! – махнул рукой Андре, указывая на пролом в стене. – Они лезут как саранча! Их нафтатун жгут нас! Пошли! Нужно перекрыть пролом, пока наши арбалетчики отходят!

2. Индустрия Смерти

Они побежали по стене. Бег в полных латах под палестинским солнцем – это особый вид пытки, придуманный дьяволом для искупления грехов. Это лязгающий, тяжелый марш локомотива. Каждый шаг – звяк-бум – отдавался звоном во всем теле. Дыхание сбивалось мгновенно, превращаясь в сиплый хрип загнанной лошади.

Вокруг творился хаос. Это была не честная драка «стенка на стенку», как у викингов, и не дисциплинированная резня легионов. Это была война машин. Война химии. Война, где человек был просто топливом. Солнце, висящее в зените, палило нещадно. Металл доспехов нагрелся так, что обжигал кожу даже через толстую подкладку. Гуго чувствовал, как пот ручьями стекает по спине, заливает глаза, ест соль на губах. В сапогах хлюпало. Он варился заживо в собственном соку. Он был раком, брошенным в кипяток, но обязанным продолжать сражаться клешнями.

Впереди, у круглой башни, которую крестоносцы называли Turris Maledicta – Башня Проклятых, – кипел бой. Сотни мамлюков султана аль-Ашрафа Халиля – смуглых, быстрых, в легких кольчугах, круглых шлемах-шишаках с бармицами и ярких шелковых одеждах – перемахивали через полуразрушенные зубцы. Они неслись вперед под бешеный, гипнотический ритм огромных боевых барабанов (nakkare), которые били внизу, у подножия стен. Тум-тум-тум-ТАМ. Этот ритм проникал сквозь камень и сталь. Он сводил с ума, заставляя сердце биться в унисон со смертью. Мамлюки кричали: «Аллаху Акбар!», и этот вой заглушал стоны умирающих.

Вдруг воздух наполнился свистом. Не стрелы. Глиняные горшки с фитилями. Они летели со стороны осадных башен мамлюков. Нафтатун – специальные отряды огнеметчиков – вступили в дело. Один горшок разбился о стену в пяти шагах от Гуго. Вспышка. Беззвучная, ослепительная, зеленовато-желтая.