Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 7)

Только ставки в этой игре были в миллионы раз выше. Здесь на кону стоял не турнирный кубок, а сама жизнь. Две жизни.

Футбольный сезон тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, только что завершившийся, тоже выдался невыносимо тяжелым, валидольным, выматывающим все жилы. «Локомотив» весь год откровенно лихорадило. Команда, за которую Иван без остатка отдавал свое сердце, отчаянно, цепляясь зубами за каждый шанс, боролась за выживание в высшем эшелоне советского футбола — классе «А». Каждая игра давалась с боем, с кровью, с надрывом. Клуб болтался в самом низу, на дне турнирной таблицы. Унизительные поражения от мастеровитого киевского «Динамо» и мощных московских армейцев больно, наотмашь били по рабочему самолюбию путейцев. На коммунальной кухне товаровед Илья Борисович злорадствовал уже в открытую, не стесняясь в выражениях, предрекая «кочегарам» бесславный вылет в класс «Б» и забвение.

Но Иван, как и тысячи других измазанных в мазуте железнодорожников на деревянных трибунах «Сталинца», продолжал фанатично верить. Они нутром видели, что великий тренер Борис Андреевич Аркадьев, возглавивший тонущую команду, затеял грандиозную, болезненную перестройку. Он безжалостно рушил старое, слабое, чтобы на этом пепелище построить новое. В команде, как грибы после дождя, появлялись новые, молодые, злые до игры и побед парни, не признающие авторитетов.

Особенно жарко мужики в курилке депо, пуская едкий дым самосада, обсуждали нового вратаря.

«Ты видел, Вань, этого пацана длинноногого, Маслаченко? — говорил ему напарник, вихрастый Сашка, размахивая черными от угля руками во время перекура. — Володька-то из Кривого Рога перебрался! Да он же не человек, он как пантера прыгает за мячом! Яшин Яшиным, спору нет, великий, но наш Маслак еще всем кузькину мать покажет! Он мячи из таких мертвых "девяток" вытягивает, что физике не поддается! Пружины у него в ногах, не иначе!»

Вместе с опытным, непробиваемым капитаном Виктором Ворошиловым и неутомимым, двужильным Валентином Бубукиным эта обновленная, перекроенная команда, несмотря на итоговое, обидное десятое место в чемпионате, постепенно обретала свой настоящий, железный характер. Они вырывали ничьи на зубах у лидеров, они бились до последнего свистка, когда ноги уже сводило судорогой. Они учились терпеть боль.

Сезон пятьдесят шестого года был для них сезоном боли и формирования того самого стального стержня. Сезоном, когда глубоко под землей, скрытый от чужих глаз, закладывался прочный фундамент будущих великих побед. Нужно было просто стиснуть зубы и перетерпеть эту темную, беспросветную полосу. Дождаться, когда новая жизнь, новые силы прорастут сквозь горечь неудач, как трава прорастает сквозь асфальт.

«Прямо как сейчас, — подумал Иван, с трудом сглотнув сухой комок, вставший поперек горла. — Надо просто перетерпеть. Выстоять. Она сильная, она справится».

Он снова опустил воспаленные глаза на циферблат. Три часа сорок две минуты.

Вдруг тяжелые, массивные белые створки дверей в конце коридора с противным, режущим по нервам скрипом распахнулись. В желтоватом проеме света показалась пожилая акушерка в накрахмаленном до хруста белом халате, поверх которого был плотно повязан пожелтевший клеенчатый фартук, на котором Иван с ужасом заметил темные пятна. Ее лицо под строгой белой шапочкой выглядело невероятно, смертельно уставшим, под глазами залегли глубокие черные тени, но в уголках этих глаз пряталась добрая, теплая, живая морщинка.

Она медленно обвела взглядом замерших в коридоре, словно соляные столбы, мужчин. Студент вскочил со своей банкетки так резко, что сбросил ушанку на пол и даже не заметил этого. Седой мужчина в каракулевой шапке замер на полушаге, перестав дышать. Иван медленно, чувствуя, как предательски деревенеют и наливаются чугуном ноги, поднялся, не сводя остановившихся глаз с акушерки. Казалось, гравитация усилилась в десять раз.

— Токаревы есть? — тихо, но удивительно отчетливо, так что звук эхом отскочил от высоких потолков, произнесла женщина в белом. (Она назвала его фамилию, ту самую, простую, рабочую, путейскую фамилию, которую он с гордостью носил всю свою жизнь). — Кто тут у нас машинист Токарев? Отцы, не молчите.

У Ивана в этот миг земля ушла из-под ног. Сердце сделало немыслимый кульбит, больно ударилось о ребра и замерло где-то в районе горла, перекрыв кислород. Он совершенно не помнил, как преодолел эти десять долгих метров, разделяющие его скамейку и двери. Казалось, он просто телепортировался к ней сквозь вязкий воздух.

— Я… я Токарев. Это я, — выдавил он из себя, поразившись тому, каким чужим, сдавленным, хриплым и жалким стал его собственный, обычно раскатистый голос. Огромные рабочие руки, способные играючи закрутить любую неподатливую гайку на локомотиве ключом «на тридцать два», сейчас предательски, мелко и жалко тряслись.

Акушерка посмотрела на него снизу вверх, медленно стянула с лица влажную марлевую повязку и устало, но очень светло, по-матерински улыбнулась.

— Ну, машинист, выпускай пар. Выдыхай. Разрешилась от бремени твоя Мария. Тяжело шло, ох и намучилась девка, кости узкие, но справилась сама. Героиня она у тебя, кремень.

— К-как она? Жива? — Иван вцепился побелевшими от напряжения пальцами в деревянный косяк двери, чувствуя, что если сейчас же за что-нибудь намертво не ухватится, то просто рухнет без сознания на этот выскобленный добела больничный линолеум.

— Спит. Измоталась вся, конечно, сил нет, но слава Богу, без осложнений обошлось. Здоровая, крепкая баба, кровь с молоком. Оклемается быстро, не переживай.

— А… ребенок? — Иван никак не мог протолкнуть в пересохшее горло следующее, самое важное слово. Оно застряло, задохнувшись в паническом волнении.

Акушерка понятливо кивнула, и ее улыбка стала еще шире, осветив уставшее лицо.

— Богатырь. Настоящий богатырь. Три килограмма восемьсот граммов живого веса. Пятьдесят два сантиметра росту. Как родился, орал так, что стекла в родильной звенели, мы аж оглохли на минуту. Сразу видно — луженая глотка, весь в батю-паровозника пошел. Мальчишка у тебя, Токарев. Сын родился.

Сын.

Это короткое, обрубленное слово, состоящее всего из трех букв, обрушилось на Ивана с несокрушимой силой несущегося на полном ходу тяжелого товарного экспресса. Оно с размаху ударило в голову, выбило весь воздух из легких, наполнило широкую грудную клетку невероятным, обжигающим, слепящим изнутри светом.

Сын. Наследник. Продолжение его самого. Продолжение их фамилии, их рода, их крови.

Иван закрыл лицо большими, шершавыми, пропахшими мазутом ладонями, и широкие плечи его в старом суконном пиджаке неудержимо затряслись. Он, прошедший кровавую войну, видевший смерть товарищей, голод, холод и послевоенную разруху, плакал здесь, в бледно-зеленом больничном коридоре, абсолютно не стесняясь ни строгой медсестры, ни перепуганного до икоты студента, ни солидного человека в дорогом каракуле. Это были слезы абсолютного, звенящего, кристально чистого, невыносимого счастья, которое бурным потоком смывало всю накопившуюся за эти долгие сутки ожидания копоть, усталость и тревогу.

— Ну-ну, папаша, отставить сырость разводить! — добродушно, с показной строгостью проворчала акушерка, похлопав его по вздрагивающему плечу. — Радоваться надо, а не рыдать, как красна девица. Иди давай домой, выспись хорошенько, тебе жену встречать. Передачи завтра с утра приносить можно, строго с восьми ноль-ноль до десяти. Яблоки неси антоновские, бульон куриный наваристый в баночке стеклянной, марлечкой завязанной. Иди, Токарев. Жизнь продолжается.

Иван отнял руки от мокрого, покрасневшего лица. Он глубоко, полной грудью, словно впервые за эти сутки вдохнул кислород, втянул в себя воздух, всё еще пахнущий карболкой, но теперь казавшийся ему ароматом лучших французских духов. Кивнул акушерке, так и не найдя в опустевшей голове нужных слов для благодарности.

Он резко развернулся и пошел к лестнице. Походка его изменилась до неузнаваемости. Вся тяжесть, копившаяся в суставах, ушла, в ногах появилась странная, пружинящая легкость, словно он сбросил с плеч пудовый мешок с углем.

Он вышел на обледенелое, заметенное снегом крыльцо роддома. Глухая ноябрьская Москва встретила его пронизывающим, ледяным ветром и колючей снежной крупой, с размаху летящей в лицо. Уличные фонари на столбах раскачивались со скрипом, отбрасывая дерганые, нервные желтые тени на выросшие за ночь сугробы. Город спал тяжелым сном, укрывшись одеялом, совершенно не подозревая, что в эту самую историческую минуту в огромном, холодном мире стало на одного человека больше.

Иван остановился прямо под раскачивающимся фонарем. Он снова достал из внутреннего кармана свои часы. Нажатие на тугую рифленую кнопку, знакомый, благородный щелчок откинувшейся крышки с профилем летящего паровоза.

Три часа сорок восемь минут утра.

Он стоял на жгучем морозе без шапки, распахнув пальто, ледяной ветер безжалостно трепал его поседевшие волосы, но Ивану было невыносимо жарко. Внутри него работала топка, раскочегаренная на полную мощность. Он неотрывно смотрел на безупречно белый эмалевый циферблат, на неумолимо, быстро бегущую по кругу вороненую секундную стрелку, и его обветренные губы сами собой растягивались в широченную, глупую, абсолютно счастливую улыбку, которую он не в силах был контролировать.