Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 8)
Он нажал на заводную головку пальцем, бережно, с невероятной любовью подзавел старый механизм на несколько полных оборотов, чувствуя сопротивление пружины.
— Лешка, — тихо, на пробу, сказал Иван в стылую, воющую московскую ночь, и пар вырвался изо рта белым облаком.
Имя пришло само собой, мгновенно и естественно, как дыхание. Алексей Иванович Токарев. Звучит надежно. Крепко. Как ровный рельсовый стык под колесами экспресса.
Он осторожно спрятал часы обратно в карман, поближе к колотящемуся сердцу, и широким, быстрым шагом пошел по заснеженному, пустому Арбату в сторону дома.
Он знал точно, абсолютно ясно и в малейших деталях, что ждет его впереди. Завтра утром, едва откроются ворота, он поедет на Даниловский рынок и купит жене самые лучшие, самые дорогие антоновские яблоки, не торгуясь. Он выставит на обшарпанной кухне в коммуналке шикарный магарыч Степану, вредному Илье Борисовичу и старому майору, и они выпьют за здоровье нового жильца Бауманской.
А потом, когда Лешка немного подрастет, когда его маленькие, неуверенные ножки окрепнут настолько, чтобы шагать самостоятельно, Иван обязательно, самым первым, важнейшим делом в жизни сошьет ему крошечную, точную копию своей серой кепки-восьмиклинки. Он возьмет мальчишку за маленькую, теплую ручку, посадит на свои широкие, надежные плечи и ранним воскресным утром повезет на скрипучие деревянные трибуны стадиона в Черкизово.
Он покажет ему сверху огромное, залитое светом изумрудно-зеленое поле. Он покажет ему суровых, уставших парней в ярко-красных рубахах с белой полосой на груди. Он посадит его на колени и объяснит ему, что это не просто спортивная команда, гоняющая мяч. Он объяснит, что это — их огромная рабочая семья. Их несгибаемый характер. Их общая кровь.
Эпоха безвременья, тяжелых, выматывающих душу поражений и обидных десятых мест заканчивалась прямо сейчас. Новая, звонкая жизнь уже отчаянно кричала в родильной палате Грауэрмана, требуя своего законного места под солнцем в этом мире. Новая жизнь, которой впереди предстояло своими глазами увидеть великие, исторические победы, увидеть сияющий хрустальный Кубок в мозолистых руках капитана Ворошилова, а много позже — совершить свою собственную, немыслимую для поколения отцов фанатскую революцию, навсегда перекрасив стадион и клубную форму в новые, яркие красно-зеленые цвета.
Маятник неумолимого времени качнулся, отбивая новый, уверенный, победный такт. Всё только начиналось.
Глава 4. Заводская закалка
Апрель 1957 года. Москва.
Весна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года ворвалась в Москву не робким, звенящим ручейком, а стремительно, шумно и яростно, как долгожданный курьерский поезд, сносящий на своем пути все остатки хмурой, затянувшейся зимы. Город, который уже вовсю готовился летом принять грандиозный, невиданный доселе Всемирный фестиваль молодежи и студентов, буквально на глазах сбрасывал с себя серую ледяную чешую. На улицах появлялись первые яркие афиши, фасады зданий на центральных проспектах спешно штукатурили и красили в светлые тона.
Но здесь, на рабочих окраинах, в районе Казанского вокзала и товарных станций, весна пахла иначе. Почерневшие, покрытые толстым слоем сажи сугробы вдоль путей тяжело оседали под жарким, слепящим апрельским солнцем, превращаясь в бурные, журчащие ручьи. Эта талая вода смывала с рельсов и шпал накопившуюся за долгие морозные месяцы угольную крошку, густой мазут и шлак. В воздухе, плотном и влажном, смешивались запахи оттаявшей земли, мокрой креозотовой древесины и той неуловимой, щемящей надежды, которая всегда неизбежно приходит к человеку вместе с первым настоящим теплом.
Для старшего машиниста Ивана Токарева эта весна была совершенно особенной. Она была первой весной его сына.
Пятимесячный Лешка рос настоящим, крепким богатырем, полностью оправдывая смелые прогнозы старой акушерки из роддома Грауэрмана. Он требовал к себе абсолютного, безраздельного внимания звонким, невероятно требовательным криком, не давая молодым родителям спать ночами. Но эти бессонные ночи, когда Иван качал на руках надрывно плачущего младенца, вышагивая по скрипучим половицам их тесной комнаты на Бауманской, были для него слаще любого, самого глубокого отдыха.
Утро в их семикомнатной коммуналке теперь всегда начиналось одинаково. Едва за окном серело, Лешка выдавал первую, раскатистую руладу, требуя молока.
— Ну всё, сирена загудела, — ворчал за тонкой стенкой товаровед Илья Борисович, демонстративно громко шаркая тапочками по коридору в сторону уборной. — Никакого покоя трудовому человеку. Радио можно не включать, Токаревы разбудят.
— Отставить нытье, штатская душа! — тут же басил из своей комнаты отставной майор Петр Николаевич. — Будущий солдат голос тренирует! Командирские связки! Пусть кричит, легкие расправляет.
Маша, похудевшая, с темными кругами под глазами от вечного недосыпа, но с удивительно светлым, умиротворенным лицом, торопливо распеленывала сына на широкой кровати. Иван, уже одетый в жесткую рабочую форму, стоял рядом, застегивая пуговицы на груди. Он смотрел, как крошечные, пухлые кулачки сучат в воздухе, и чувствовал, как внутри него, словно в раскочегаренном котле паровоза, поднимается мощное, ровное давление.
Возвращаясь с тяжелейших ночных смен, пропахший насквозь едким дымом, раскаленным железом и потом, он первым делом скидывал грязную куртку в коридоре. Наскоро, до красноты оттирая лицо и руки куском хозяйственного мыла под ледяной струей на общей кухне, он бежал в комнату и брал на руки этот теплый, пахнущий кипяченым молоком и детской присыпкой комочек. И в этот самый момент вся чудовищная усталость, тягучая ломота в натруженных плечах и вечный звон в ушах от грохота колесных пар мгновенно растворялись, исчезали без следа, словно их сдувало свежим ветром.
Новая жизнь требовала от него новых сил. Он знал, ради кого теперь крутит тяжелый, неподъемный реверс «Лебедянки». Он знал, чье будущее обеспечивает каждой пройденной верстой пути.
Но была у Ивана и другая страсть, которая с приходом апреля просыпалась от зимней спячки вместе со всей страной. Футбол.
В обеденный перерыв бригада путейцев и машинистов, сдав смену, собралась в своем излюбленном, намоленном месте — просторной, закопченной до черноты бытовке, примыкающей к большим ремонтным цехам депо Москва-Пассажирская-Казанская. Внутри было жарко натоплено «буржуйкой» и накурено так густо, что хоть топор вешай. Солнечные лучи с огромным трудом пробивались сквозь мутные, не мытые с прошлой осени стекла высоких промышленных окон. В этих световых столбах лениво кружилась пыль, выхватывая из сизого махорочного дыма суровые, перепачканные сажей лица работяг.
Мужики сидели кто на чем: на перевернутых деревянных ящиках из-под тяжелых инструментов, на старых покрышках, на сварных металлических табуретах. Они пили обжигающий, черный и густой, как деготь, чай из закопченных жестяных кружек. Шумно, с первобытным аппетитом жевали принесенные из дома нехитрые обеды: толстые бутерброды с «Докторской» колбасой, круто сваренные яйца, заворачивая всё это в куски старых газет и промасленную бумагу.
В центре внимания, как и всегда перед началом сезона, был Степан. Широкоплечий, похожий на медведя бригадир путейцев, чьи пудовые кулаки напоминали пивные кружки, сегодня был особенно, по-мальчишески возбужден. Он восседал на самом большом ящике в центре бытовки, аккуратно разложив на массивных коленях свежий, еще пахнущий острой типографской краской номер газеты «Советский спорт», который с утра пораньше, отстояв очередь, перехватил в киоске у самого Казанского вокзала.
— Ну, слушайте, братцы, мотайте на ус, что в центре пишут! — Степан громко откашлялся, стряхивая серый пепел с прилипшей к нижней губе смятой папиросы, и с умным видом пробежался толстым, грязным пальцем по мелким строчкам передовицы. — «Команды мастеров класса "А" завершили предсезонные тренировочные сборы на юге нашей необъятной страны. Ведущие тренеры всесоюзного первенства отмечают небывалый, высочайший уровень физической готовности футболистов перед стартом нового, беспрецедентного по накалу страстей сезона...»
— Ты нам казенные передовицы не читай, Стёп, мы грамотные, сами политинформацию сдавали, — проворчал из темного угла пожилой слесарь Михалыч. Он методично, с любовью протирал тяжелый гаечный ключ чистой ветошью. — Ты давай про наших выискивай. Про кочегаров наших красно-белых читай. Что там товарищ Аркадьев на этот год придумал? Опять будем весь сезон в самом хвосте плестись, позориться, да валидол горстями жрать приступами?
Прошлый, тысяча девятьсот пятьдесят шестой год, с его обидными поражениями, тяжелыми травмами и отчаянной, нервной борьбой за выживание в классе «А», оставил глубокий, саднящий шрам на самолюбии заводских болельщиков. Команда закончила первенство на унизительном десятом месте, едва не вылетев в низшую лигу.
— А вот слушай и не перебивай старших! — Степан победно сверкнул глазами из-под густых бровей. — Наши с югов вернулись злые, как цепные черти. Аркадьев им там такую кузницу кадров устроил — мама не горюй! Валька Бубукин в интервью жаловался: говорит, по зыбучему песку бегали с тяжелыми свинцовыми утяжелителями на ногах, физику качали до кровавого пота и тошноты. Борис Андреевич мужик умный, он же настоящий футбольный профессор! Он систему «дубль-ве» у нас внедрял. Он быстро смекнул: раз у нас в команде утонченных балерин с кружевами нет, раз мы рабочая кость, значит, будем брать дыхалкой, непробиваемым лбом и железным хребтом!