Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 21)

Лешка обернулся на звук шагов, заметил стоящего у дерева отца и со всех ног бросился к нему, радостно размахивая грязными руками.

— Пап! Ты видел?! Видел, как я ему между ног прокинул и забил с ходу?! Прямо как Стрельцов забил!

— Видел, сынок. Молодец, хороший гол. Только настоящие локомотивщики играют не как торпедовец Стрельцов. Они играют как наш Ворошилов. Они не финтят пятками ради красоты публики, они всегда идут напролом, до самого победного конца.

— Пап, а мы пойдем в это воскресенье на стадион? Дядя Степан вчера во дворе говорил мужикам, что наши опять кому-то всухую проиграли и вылетели из высшей лиги куда-то далеко. Он очень ругался плохими словами. Мы больше не будем за них болеть и на сектор ходить?

— Послушай, как часы стучат, Лешка.

— Тикают. Ровно тикают, без остановок.

— Вот так же ровно и безостановочно, сынок, должно биться сердце настоящего болельщика. Запомни на всю свою жизнь одну простую вещь: команды не могут всегда выигрывать. Игроки стареют и уходят на пенсию. Бывают тяжелые времена, как сейчас. Когда команда серьезно больна и камнем падает на самое дно таблицы.

— И все чужие болельщики над ней тогда смеются?

— Да, смеются и тычут пальцем. Но именно в такие плохие, черные времена твоей команде больше всего нужны те преданные люди, кто останется с ней на трибуне, несмотря ни на что. Настоящая, мужская преданность проверяется только умением терпеть поражения. Мы с тобой — Токаревы. Мы с тобой путейцы. Мы обязательно пойдем в это воскресенье на стадион. Мы будем сидеть под холодным дождем на пустых трибунах, мы будем сильно злиться на их ошибки, но мы никуда от них не уйдем. Потому что это наш родной клуб. Навсегда. Ты понял меня, сын?

— Понял, пап. Мы их никогда не бросим одних. Я вот вырасту большой, сам за них играть пойду и всех спартаковцев обыграю!

Иван рассмеялся, искренне, легко, впервые за этот тяжелый, пасмурный день прощания со старым паровозом. Он подхватил своего сына на руки, совершенно не обращая внимания на комья грязи, усадил его на свои широкие, надежные плечи и зашагал к освещенному подъезду хрущевки.

В ночном небе над Москвой собирались новые, тяжелые осенние тучи. Эпоха дымных, грохочущих паровозов, суровая эпоха его молодости и великих, выстраданных кубковых побед безвозвратно уходила в историю. Она оставляла после себя лишь запах быстро уходящего дыма да выцветшие черно-белые фотографии в семейных альбомах. Наступало новое, холодное, чистое и прагматичное время электричества, бешеных скоростей и совершенно новых героев на поле. Его любимая команда Локомотив стремительно падала в пропасть низших лиг, чтобы пройти через долгие десятилетия горького забвения, обидных насмешек конкурентов и тяжелейших испытаний на прочность характера.

Но машинист Иван Токарев больше не чувствовал в душе того давящего, беспросветного, ледяного отчаяния, которое безжалостно мучило его ранним утром у распиленной Лебедянки.

Он крепко держал за ноги и нес на своих плечах новую, сильную жизнь. Он нес того, кто однажды станет живым свидетелем нового, небывалого возрождения. Того, кто пронесет эту выкованную в тяжелых заводских цехах и на пыльных полях страсть через долгие годы лихолетья и второй лиги. Того, кто однажды, спустя много лет, совершит свою собственную, настоящую фанатскую революцию, навсегда перекрасит стадион в новые, немыслимые ранее красно-зеленые цвета и снова, своими руками, поднимет великий клуб к вершинам футбольного Олимпа.

Маятник поколений сделал свой неумолимый ход. Эстафета была передана в надежные руки. Стальное сердце продолжало биться.

Глава 10. Эстафета

Октябрь 1969 года. Москва.

Конец шестидесятых годов накрыл стремительно разрастающуюся столицу плотным, холодным, сизым туманом надвигающейся затяжной осени. Огромный, пульсирующий мир вокруг неузнаваемо, безвозвратно менялся, обрастая серым типовым бетоном многоэтажек, лесами гудящих телевизионных антенн на плоских крышах и бесконечными, шумными потоками угловатых автомобилей. Советские люди массово облачались в шуршащие импортные болоньевые плащи, слушали запрещенные хрипящие записи Владимира Высоцкого на громоздких катушечных магнитофонах Комета и до глубокой ночи горячо, до хрипоты спорили на тесных кухнях новых хрущевок о вечном противостоянии физиков и лириков. Человек уже сделал свой первый, исторический шаг на пыльную поверхность Луны, серебристые сверхзвуковые лайнеры легко, как нож сквозь масло, резали недосягаемую стратосферу, а огромная, победившая во всех войнах страна жила в приятном, расслабляющем предчувствии долгой, сытой и абсолютно незыблемой стабильности, которую историки много позже метко и безжалостно назовут эпохой глухого застоя.

Молодое поколение, не знавшее карточной системы и воя сирен противовоздушной обороны, жадно тянулось к западной моде. Подростки мечтали о джинсах, тайком слушали Битлз на рентгеновских снимках, которые в народе называли музыкой на костях, и отращивали немыслимые, вызывающие челки, доводя до белого каления школьных учителей и строгих комсомольских вожаков.

Алексею Токареву, сыну потомственного машиниста, этой промозглой осенью исполнилось тринадцать лет. Это был тот самый острый, колючий, болезненный, невероятно сложный и противоречивый возраст, когда человек уже отчаянно не хочет считаться ребенком, но еще совершенно не понимает, как быть настоящим взрослым. Возраст, когда мнение уличной компании и школьных товарищей внезапно становится в тысячу раз важнее, тяжелее и авторитетнее любых правильных, но скучных родительских нравоучений. Возраст, когда хочется быть как все, слиться с толпой победителей, стоять на освещенном солнцем пьедестале и ловить восхищенные взгляды девчонок с параллельного класса.

Но именно этой спасительной, комфортной возможности Лешка был начисто лишен. И причиной тому было его тяжелое, доставшееся по наследству красно-зеленое сердце.

Быть преданным болельщиком московского Локомотива в конце шестидесятых годов означало добровольно, осознанно подписать себе приговор к ежедневным, изощренным социальным пыткам. Великая, овеянная легендами кубковая команда тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, заставлявшая дрожать столичную элиту, осталась лишь блеклым воспоминанием на пожелтевших газетных вырезках в отцовском альбоме. То поколение железных фронтовиков и неутомимых работяг окончательно ушло на покой. А то, что пришло им на смену, вызывало у конкурентов лишь снисходительные усмешки или откровенную, злую жалость.

Локомотив превратился в классическую, безнадежную команду-лифт. Они мучительно, скрипя насквозь проржавевшими шестеренками, вылетали из высшей лиги, год или два барахтались в вязком болоте первой союзной лиги, играя на пыльных стадионах провинциальных промышленных центров. Затем, ценой неимоверных, сверхчеловеческих усилий руководства, они чудом возвращались в элиту, чтобы через сезон снова, с оглушительным треском и позором, бесславно рухнуть на самое дно турнирной таблицы, собирая полные авоськи пропущенных мячей от более классных и сытых соперников. У клуба не было ни стабильного, звездного состава, ни четкого, узнаваемого рисунка игры, ни высоких покровителей в министерских кабинетах, способных решить проблемы по звонку сверху. У них не было абсолютно ничего, кроме славного, но стремительно забывающегося прошлого.

Каждый понедельник, приходя в свою среднюю школу номер двести сорок шесть, Лешка Токарев проходил через один и тот же предсказуемый, унизительный ритуал. На большой перемене, в гулком, пахнущем мастикой и хлоркой коридоре, собиралась толпа мальчишек. Футбол в те годы был не просто спортом, он был настоящей, искренней религией, и каждый пацан во дворе обязан был иметь свою четкую клубную принадлежность.

Сашка, долговязый сын инженера с автозавода имени Лихачева, вальяжно прислонялся к подоконнику и с превосходством победителя рассуждал о гениальных, космических передачах пяткой Эдуарда Стрельцова и пушечных ударах Валентина Иванова. Торпедо было в моде, они играли красиво, дерзко, по-хулигански привлекательно.

Борька, упитанный отличник из обеспеченной семьи работников торговли, с видом академика вещал о безупречных, кружевных многоходовочках московского Спартака, о непроходимости Галимзяна Хусаинова и элегантности Николая Осянина. Спартак по-прежнему оставался символом столичного шика и народной любви, собирая полные стадионы.

Даже тихий, неприметный Витька с задней парты мог с гордостью выпятить грудь, рассказывая о непробиваемой черной пантере Льве Яшине, защищающем ворота Динамо.

И только Лешка Токарев стоял в стороне, плотно сжав губы, низко опустив голову и до боли, до побеления костяшек сжимая кулаки в карманах своих потертых вельветовых брюк. Ему было абсолютно нечем крыть их козыри. Ему некого было противопоставить этим сверкающим, общепризнанным звездам.

— Ну что, путеец? — издевательски тянул Сашка, заметив молчащего Лешку. — Как там ваши кочегары на выходных сыграли? Опять всухую слили какому-нибудь Кайрату или Пахтакору? Я в Советском спорте читал, вы там на последнем месте прочно обосновались, корни пустили. Не надоело еще за этих неудачников болеть? Переходи к нам, в автозаводцы, пока не поздно. У нас хоть медали настоящие есть, а не ржавые рельсы.