Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 20)

Он знал в этой огромной, грозной черной машине каждый винтик, каждую заклепку, каждую масленку. Он чувствовал ее настроение спинным мозгом по тому, как менялся звук вырывающегося из трубы пара, по малейшей, едва уловимой вибрации тяжелых стальных поршней на подъеме. Паровоз был для него по-настоящему живым, мыслящим существом. Он тяжело дышал, он постоянно требовал пищи в топку, он мог капризничать на крутых уклонах, если уголь был сырым, и с невероятной, мощной благодарностью откликаться на умелые, своевременные действия своего машиниста. В нем была горячая, яростная душа, состоящая из ревущего открытого пламени, кипящей под огромным давлением воды и человеческого пота.

А теперь на смену этой живой, первобытной стихии приходили они. Тепловозы и новые электровозы.

Гладкие, холодные, безликие угловатые коробки на моторных тележках, опутанные километрами цветных проводов и плотно напичканные сложными электрическими реле и схемами. Иван, как опытный специалист, уже давно прошел обязательные курсы переподготовки и теперь уверенно водил новые, блестящие чехословацкие электровозы ЧС2. В их светлых, чистых, просторных кабинах с панорамными стеклами не было ни вездесущей угольной пыли, забивающей легкие, ни адской жары от раскаленной топки, ни оглушающего, сводящего с ума грохота котла. Помощнику больше не нужно было махать тяжелой лопатой до кровавых мозолей. Там пахло не раскаленным докрасна металлом и прогоревшим машинным маслом, а стерильным медицинским озоном, новой резиной и слегка нагретым на солнце пластиком пультов. Управлять этими современными машинами можно было сидя в удобном, мягком кресле, одним лишь легким поворотом рукоятки контроллера, хоть в белой накрахмаленной праздничной рубашке.

Но Иван всей своей суровой, путейской, привыкшей к преодолению душой ненавидел эту стерильную, мертвую ватную тишину в кабине. В новых, умных машинах не было горячего бьющегося сердца. Был только сухой, математический расчет силы тока и напряжения на тяговых электродвигателях. Навсегда исчезла та самая мужская, грубая, честная романтика преодоления, когда ты один на один, на пределе физических сил борешься с тяжелым, многотонным составом, вытягивая его на перевал. Железная дорога становилась гораздо чище, в разы быстрее, экономичнее и эффективнее, но она безвозвратно теряла свою живую, неповторимую душу.

— Что, Вань, прощаешься со своей ласточкой? — раздался сзади знакомый, густой, немного прокуренный бас Степана.

— Прощаюсь, Стёп, — Иван не обернулся, продолжая неподвижно смотреть, как снопы искр отлетают от разрезаемого металла. — Режут по живому. Никакого уважения к ветеранам не осталось. Могли бы на постамент где-нибудь у вокзала поставить, для народной памяти. А они ее на иголки пускают, как утиль.

— Время такое нынче, Ванька. Ускорение сплошное. В космос вон летаем, атом расщепляем на части. Прогресс не остановишь, как бы нам ни хотелось.

— Души в этих новых электровозах нет, Степан. Тишина одна мертвая, больничная. Как в гробу едешь.

— Зато чисто. И скорости совсем другие, план перевыполняем. Мои орлы тоже вон, деревянные шпалы на бетонные повсеместно меняют, тяжеленные рельсы кладут, бесстыковые пути по ночам варят. Старое уходит, новое приходит. Закон жизни, никуда от него не денешься.

— Старое уходит... — Иван тяжело, со свистом вздохнул и наконец повернулся к товарищу. — Это не только наших паровозов касается, Стёпа. Ты в турнирную таблицу чемпионата давно заглядывал?

Степан мгновенно помрачнел, опустил глаза и зло сплюнул под ноги на серый шлак.

— Заглядывал. Лучше бы не смотрел. Плакать хочется от такого позорища. Вылетаем мы во вторую группу класса А, Вань. На самое дно падаем камнем.

— Вот и я о том же думаю. Поколение наше ушло. Витя Ворошилов закончил играть. Володька Маслаченко в Спартак за медалями сбежал, предал наши цвета. Один Валька Бубукин в поле бьется до последнего, жилы рвет, да что он один с этой молодежью сделает?

— На базу в Баковку мы на прошлой неделе приезжали с мужиками из профкома. Хотели с игроками по-мужски поговорить, в глаза им бесстыжие посмотреть. Не пустило нас руководство на порог! Говорят, у спортсменов сейчас депрессия из-за поражений, нельзя их тревожить. Тьфу! Мы после двух смен у раскаленной топки без сна ни в какую депрессию не впадали!

— Им не ноги лечить, им души пересаживать надо. Ушел наш характер, Стёпа. Ушел вместе с поколением пятидесятых. Осталась одна пустая беготня по полю да красивые прически.

— И что теперь делать будем? В первый дивизион отправляемся, по пыльным провинциям пылить, с заводскими командами из райцентров играть. Соседи твои бывшие по коммуналке, небось, животики сейчас надрывают от смеха, глядя на нас.

— Что делать будем? То же самое, что и всегда делали, Степан. Болеть будем. Ходить на стадион будем. Каждое воскресенье, как на работу.

— Да на что там смотреть-то теперь на трибунах?! На то, как нас все подряд возят по полю лицом в грязь? Я абонемент на следующий год брать точно не буду. Сил моих нет на это смотреть. Уйду на покой, буду дома у телевизора хоккей смотреть. Там наши хоть канадцев бьют исправно.

— Даже не смей так думать, — Иван шагнул к Степану вплотную, сжав кулаки. В его серых глазах вспыхнул тот самый опасный, яростный огонь. — Если ты сейчас, когда они на самом дне, когда им хуже всего, отвернешься от них — грош тебе цена как мужику. Любить команду, когда она хрустальные Кубки в Лужниках берет — любой дурак сможет. А ты попробуй любить ее, когда она проигрывает подряд десять матчей без единого забитого гола.

— Да сил уже никаких не осталось на это сплошное позорище смотреть, Вань! Сердце кровью обливается!

— А ты терпи. Если ты нашу путейскую форму хоть раз с гордостью носил, ты будешь стоять с ними до самого конца. На самых пустых, на самых холодных и мокрых трибунах. Будешь глотку свою рвать за них во второй лиге. Потому что это наша семья, Степан. А от семьи, когда она тяжело болеет, не отказываются. Понял меня?

— Понял, Вань. Твоя правда. Бес попутал от глухой обиды. Будем ходить. Будем терпеть.

Гудок нового маневрового тепловоза, резкий, высокий, бьющий по барабанным перепонкам и лишенный всякой теплой паровозной мелодичности, прервал их разговор. Утренний перерыв был окончен. Пора было возвращаться в депо, к новым, холодным и бездушным машинам.

Вечером Иван возвращался домой. Коммуналка на Бауманской давно осталась в прошлом. Два года назад, благодаря безупречной двадцатилетней работе и ветеранскому стажу, Ивану наконец-то выделили отдельную, двухкомнатную квартиру в новой кирпичной пятиэтажке в тихом районе Измайлово, недалеко от парка. Они с Машей переехали туда, навсегда оставив позади вечно шипящие чужие примусы, утренние очереди в уборную и ядовитые подколки спартаковского товароведа Ильи Борисовича. Теперь у них была своя собственная, сверкающая белым кафелем кухня, газовая колонка и горячая вода прямо из крана.

Желтые, влажные листья тихо падали на мокрый асфальт в ярком свете новеньких уличных фонарей. Иван подошел к своему подъезду и остановился.

На небольшом, утоптанном до состояния асфальта земляном пятачке перед домом, который заменял местной детворе футбольное поле, кипела нешуточная, жаркая баталия. Десяток мальчишек лет семи-восьми, перепачканные густой осенней грязью с ног до самой головы, с криками и невероятным азартом гоняли тяжелый, настоящий кожаный мяч со шнуровкой — страшный дефицит и предмет жгучей зависти всех соседних дворов.

Среди этой кучи-малы ярко выделялся один худенький, быстрый, русоволосый мальчишка. На нем прямо поверх вытянутого, толстого шерстяного свитера была надета старая, выцветшая от многочисленных стирок, абсолютно безразмерная красная футболка с широкой белой вертикальной полосой, которая доходила ему почти до самых колен.

Это был Лешка. Алексей Иванович Токарев. Ему этой осенью исполнялось ровно семь лет.

Иван прислонился плечом к стволу старого, толстого тополя и с замиранием сердца стал наблюдать за игрой. Лешка вовсе не был самым высоким или самым физически сильным во дворе. Но в нем горела та самая, неукротимая, первобытная животная страсть, которую Иван так отчаянно и так безуспешно искал в современных, сытых игроках своей любимой, тонущей команды.

Мяч неудачно отскочил в сторону от импровизированной штанги, прямо в глубокую, заполненную ледяной дождевой водой и черной грязью лужу. Соседский мальчишка постарше, играющий в защите, побрезговал лезть в эту жижу в новых ботинках и на секунду притормозил. Но Лешка, не раздумывая ни единой доли секунды, с разбегу, рыбкой бросился прямо в эту глубокую лужу, подняв фонтан грязных брызг. Он выцарапал мокрый мяч из воды, мгновенно вскочил на ноги, весь перемазанный черной жижей, с ободранной до крови коленкой, прокинул мяч мимо опешившего, чистого защитника и изо всех мальчишеских сил ударил по воротам, обозначенным двумя брошенными кирпичами.

Гол.

Весь двор взорвался громкими криками спорящих и празднующих детей. Лешка стоял посреди лужи, тяжело дыша, вытирая грязным рукавом пот со лба, и его светлые глаза горели абсолютным, неподдельным, диким футбольным счастьем победителя.

Иван смотрел на своего сына, и у него перехватило горло. Он четко видел в этом маленьком семилетнем пацане прямое отражение того самого, железобетонного духа, который когда-то давно принес им хрустальный Кубок в Лужниках. Он видел в его броске Женю Рогова, ложащегося под пушечный удар на линии пустых ворот. Он видел в его упрямстве Вальку Бубукина, готового грызть мокрую землю ради победы.