Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 19)
Иван Токарев неторопливо достал из глубокого внутреннего кармана своего драпового пальто массивные серебряные часы. Он мягко щелкнул тугой откидной крышкой. Время в этот момент было безжалостно к проигравшим и бесконечно, невероятно прекрасно для победителей. Он смотрел на белый, безупречный эмалевый циферблат с бегущей стрелкой и широко, открыто улыбался.
Капитан Локомотива Виктор Ворошилов, сильно, заметно прихрамывая на обе перебитые в стыках ноги, с головы до ног покрытый ровным слоем черной лужниковской грязи, тяжело, опираясь на плечи своих верных товарищей, поднялся по хлипким деревянным ступеням на помост. Из холеных рук высокопоставленного государственного спортивного чиновника в строгом костюме он бережно, как величайшую святыню, принял его.
Огромный, тяжелый, сияющий в перекрестии лучей мощных прожекторов хрустальный Кубок СССР, увенчанный массивной, резной серебряной крышкой. Тот самый заветный, исторический трофей, ради которого эти суровые парни прошли через кромешный ад изнурительных, тошнотворных тренировок, через горечь обидных, унизительных поражений в регулярном чемпионате и через жесточайшие, кровавые кубковые битвы на выбывание.
Ворошилов, собрав последние крохи сил, высоко, на полностью вытянутых дрожащих руках поднял этот Кубок над своей измазанной грязью головой.
И в этот потрясающий, кинематографичный момент тяжелые, свинцовые осенние тучи над бетонной чашей Лужников словно по мановению волшебной палочки невидимого режиссера расступились, прорывая серую пелену. Они пропустили вниз один-единственный, робкий, но невероятно яркий луч заходящего, холодного октябрьского солнца. Этот узкий золотой луч прошил пелену дождя, ударил прямо в самый центр стадиона и отразился в многочисленных гранях поднятого хрусталя слепящей, божественной, триумфальной вспышкой.
Стадион взревел в свой последний, самый неистовый, самый мощный и оглушающий раз. Игроки Локомотива, забыв про усталость и боль в ногах, подхватили своего измотанного, хромого капитана на руки и понесли его высоко над полем, совершая традиционный, заслуженный круг почета перед ревущими трибунами. Хрустальная, сияющая в лучах солнца и прожекторов чаша плавно плыла над грязным, изуродованным глубокими шипами газоном, как величайший, неоспоримый символ триумфа человеческой воли и силы духа над любыми обстоятельствами.
Иван Токарев стоял, не шевелясь, смотрел на этот плывущий в отдалении Кубок, и его широкую, натруженную грудь переполняла абсолютная, звенящая, до слез пронзительная гордость. Он знал, он был абсолютно уверен, что завтра рано утром, несмотря на бессонную ночь, он придет в свое родное, закопченное депо, встанет к своей раскаленной, ревущей паровозной топке и будет работать так, с такой невероятной отдачей, как никогда не работал раньше. Потому что сегодня эти одиннадцать вымотанных, грязных парней на зеленом поле доказали лично ему и всей огромной, строящейся стране самое главное правило жизни: нет абсолютно ничего невозможного, не существует непреодолимых преград, если у тебя внутри есть прочный, железный характер. Если ты готов до крови стиснуть зубы и молча терпеть адскую боль. И самое главное — если ты бьешься на поле не за большие деньги, не за теплые квартиры и не за личную, пустую славу, а бьешься насмерть за своих товарищей, за свой завод и за своих братьев по рабочей крови, которые верят в тебя на трибунах.
Стотысячная толпа медленно, неохотно, словно не желая просыпаться от этого прекрасного сна, потянулась к широким выходам со стадиона. Бригада путейцев шла плечом к плечу по залитой глубокими лужами аллее Лужников, растворившись в плотном, горячем, невероятно счастливом потоке сорвавших голоса людей. Дождь почти прекратился, сменившись мелкой водяной пылью. В быстро остывающем, холодном вечернем воздухе Москвы густо пахло мокрой палой листвой, крепким папиросным дымом и великой, исторической, заслуженной победой.
Громадный Степан радостно, размашисто хлопал Ивана по плечу своей пудовой ладонью и счастливо, восторженно хрипел сорванным голосом:
— Видал, Ванька?! Ты это видал своими глазами?! Как Женька Рогов мяч с самой ленточки пузом вынес, а?! Да ему за один этот бросок прижизненный памятник прямо на площади Казанского вокзала ставить надо! Из самого чистого, тяжелого чугуна отлить и на постамент поставить, чтобы все поколения помнили!
Иван только молча кивал в ответ, счастливо, тепло щурясь от бьющего в глаза желтого света высоких уличных фонарей. В его левом внутреннем кармане, под слоем промокшего драпа, ровно, абсолютно спокойно и невероятно, непоколебимо уверенно тикали тяжелые серебряные часы с искусно выгравированным профилем летящего вперед паровоза. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Идеальный ход.
Он шел по вечерней, мокрой, отражающей огни Москве, и все его мысли были заняты только его маленьким сыном Лешкой. Он думал о том, что прямо сейчас этот крошечный человек мирно и безмятежно спит в своей деревянной кроватке в их тесной, продуваемой сквозняками комнате в коммуналке на Бауманской. Он думал о том, что пройдет совсем немного времени, Лешка подрастет, его маленькие ноги окрепнут, и Иван обязательно, самым первым и важным делом в жизни приведет его за руку на этот огромный, подавляющий своими размерами стадион.
Он посадит мальчишку на свои широкие плечи. Он покажет ему это поле. Он в мельчайших, красочных подробностях расскажет ему про великого, бесстрашного, летающего вратаря Володю Маслаченко. Про убийственную, смертоносную пушку в ноге веселого Вальки Бубукина. Про железного, несгибаемого, хромого, но непобежденного капитана Виктора Ворошилова.
Он обязательно передаст своему сыну эту невидимую, но осязаемую эстафету поколений. Он передаст ему эту обжигающую, всепоглощающую страсть, эту неизлечимую красно-зеленую болезнь, которая с сегодняшнего дня навсегда, намертво, генетически прописалась в их семье Токаревых. Эпоха великих, тектонических перемен только начиналась в огромной стране и в этой любимой команде. Маятник неумолимой футбольной истории совершил свой самый мощный, самый сокрушительный удар, разбив старые порядки. И сердце машиниста Ивана Токарева билось в едином, ровном, победном ритме с сердцем его родной, рабоче-крестьянской команды, окончательно, безоговорочно и навсегда покорившей неприступную столицу.
Глава 9. Уходящий дым
Начало шестидесятых годов. Москва.
Шестидесятые годы ворвались в жизнь огромной страны с невероятной, поистине космической скоростью, сметая на своем пути старые, устоявшиеся привычки и навсегда меняя сам ритм человеческого существования. Это было время безудержных, светлых надежд и грандиозных, осязаемых свершений. Время, когда из каждого распахнутого окна московских новостроек неслись бодрые радиопередачи о покорителях пыльных тропинок далеких планет, а газетный портрет молодого, открыто улыбающегося Юрия Гагарина бережно вырезали и вешали в каждой советской квартире на самом почетном месте, рядом с семейными фотографиями.
Москва стремительно, буквально на глазах одного поколения, меняла свой исторический, малоэтажный облик. На месте глухих пустырей, яблоневых садов и покосившихся деревянных бараков целыми огромными кварталами вырастали одинаковые, светлые, панельные и кирпичные пятиэтажные хрущевки. Люди массово, целыми заводами съезжали из душных, перенаселенных послевоенных коммуналок с их вечными кухонными войнами за место у плиты, получая заветные ключи от своих собственных, пусть крошечных, но отдельных квартир. Страна жадно дышала полной грудью, строила смелые планы на коммунистическое завтра и безоговорочно верила в безграничную силу человеческого разума и технического прогресса.
Но для старшего машиниста Ивана Токарева этот неумолимый технический прогресс отдавал горьким, едким привкусом окончательного прощания.
Ранним, промозглым осенним утром тысяча девятьсот шестьдесят третьего года Иван стоял на засыпанной серым, хрустящим шлаком насыпи дальних запасных путей огромного депо Москва-Пассажирская-Казанская. Ему было уже за сорок. Густые, непослушные русые волосы на висках окончательно и бесповоротно покрылись серебристой, плотной сединой, которую не брала ни одна расческа. Глубокие морщины вокруг внимательных серых глаз прорезались еще резче, словно их высекли в сером камне грубым зубилом каменотеса.
Он стоял не шевелясь, засунув натруженные, покрытые несмываемой сетью мелких шрамов и ожогов руки в глубокие карманы потертой рабочей кожаной куртки, и молча смотрел, как на его глазах умирает его суровая эпоха.
На ржавом дальнем пути, окруженная снопами ослепительно ярких, шипящих голубоватых искр, стояла она. Лебедянка. Знаменитый, непобедимый грузовой паровоз серии Л, на котором Иван Токарев отработал свои самые трудные, самые важные и счастливые годы. Бригада молодых газорезчиков в брезентовых робах, равнодушно переговариваясь и покуривая в толстые рукавицы, деловито, методично резала тяжелое, почерневшее от многолетнего времени и копоти тело локомотива на обычный металлолом для мартеновских печей.
Автоген с пронзительным, режущим слух шипением вгрызался в толстую, клепаную на совесть сталь паровозного котла, безжалостно разрезая медные трубы, золотники, клапаны и массивные тяги. Для этих молодых рабочих с резаками это была просто очередная, скучная утренняя смена. Обычная норма выработки. Просто старое, отжившее свой век железо, которое нужно было поскорее отправить на переплавку, чтобы выполнить план. А для Ивана Токарева это действо было похоже на жестокую публичную казнь старого, верного, боевого товарища, с которым он прошел огонь и воду.