Евгений Сухов – Влюбленный злодей (страница 19)

Девушка замолчала. Опять возникла пауза, позволившая мне задать графине Юлии Александровне вопрос:

– Когда вы услышали, как он сказал, что мстит за то, что ваш отец позволил обращаться с ним, как с лакеем, вы уже догадались, что перед вами… поручик Скарабеев?

– У меня мелькнула такая мысль, – ответила Юлия.

– А когда вы уже воочию убедились, что это именно он?

– Когда он наносил мне раны ножом, он будто бы в безумии все время повторял: «На тебе, на!» И в это время с лица его сполз платок… – Юлия замолчала.

– Это был поручик Скарабеев? – прервал я возникшую паузу.

– Да, он самый, – без тени сомнения ответила графиня Борковская.

– Вы уверены? – строго спросил я, поскольку вопрос был весьма важен.

– Совершенно уверена, – категорически и решительно ответила Юлия Александровна и посмотрела мне в глаза. В них читалась твердая и непоколебимая убежденность.

– Когда с его лица спал платок, поручик смутился? – продолжил я спрашивать.

– Ничуть, – ответила Юлия Александровна.

– И не пытался вернуть платок на место? – поинтересовался я.

– Нет, – услышал я вполне категоричный ответ.

– Хорошо, – констатировал я. – Что было дальше?

– Дальше? – задумчиво переспросила Юлия. – А дальше у меня получилось закричать, поскольку платок на моей шее несколько ослаб. А еще, наверное, на меня как-то подействовал вид крови, сочившейся из ран. Отрезвил или что-то в этом роде. Я принялась звать на помощь, и меня услышала моя горничная Евпраксия. Она стала стучать в дверь, соединяющую мою и ее комнаты; запор на двери был слабый, и мой мучитель, боясь, что петля на запоре двери вот-вот сорвется и в комнату ворвется горничная, произнес, что с меня покуда довольно, и вылез обратно в окно. А перед этим положил на комод письмо…

– Позвольте, в ваших показаниях имеется факт, что когда злоумышленник вылезал обратно в окно, то крикнул своему сообщнику: «Держи!» – заметил я. – Это так?

– Да, – кивнула Юлия.

– Как вы думаете, кто мог быть сообщником Скарабеева?

– Наш лакей Померанцев, – как само собой разумеющееся ответила Юлия Александровна.

– Вы уверены? – спросил я.

– Да, ведь больше некому, – ответила Юлия и пожала плечами.

– Итак: ваш мучитель скрылся за окном, – подвиг я свою собеседницу к продолжению рассказа. – Что было дальше?

– Я не помню, – немного виновато ответила юная графиня. – Когда все закончилось, я лишилась чувств. И пришла в себя лишь тогда, когда Евпраксия принесла уксусу и дала мне его понюхать. Потом она перевязала мои раны и уложила меня в постель…

– Почему вы не разрешили горничной позвать к себе Александра Юльевича и Амалию Романовну? – спросил я.

– Я не хотела их волновать, – последовал ответ. – По крайней мере, до наступления утра. Я вообще не хотела, чтобы кто-нибудь знал о том, что со мной случилось. Поэтому утром, когда Евпраксия все же позвала ко мне маменьку с папенькой – а скрыть синяки, царапины и раны, что нанес мне этот мерзкий человек, не представлялось возможным, – мы решили не предавать огласке происшествие, случившееся со мной этой ночью…

– Это было не происшествие, а злодейское преступление, – заявил я решительно, что, очевидно, понравилось Юлии Александровне, поскольку она посмотрела на меня с одобрением.

– И все же мы решили держать случившееся в тайне, для того чтобы избежать ненужных кривотолков и пересудов, – произнесла юная графиня и продолжила, коротко вздохнув: – Конечно, спать этой ночью мне не привелось: все, что случилось, еще живо стояло перед глазами, и я вновь и вновь переживала произошедшее. Как только я закрывала глаза, тут же начинала видеть одно и то же: появляется он в плаще, закрывающем военный мундир. Платок сползает с лица на шею, и я вижу полностью его лицо… Этот мерзкий человек в ярости рвет на мне ночную сорочку, душит и злорадно ухмыляется… – Юлия снова вздохнула. – Где-то в семь или в половине восьмого утра я решила покончить с этим кошмаром, поднялась с постели и подошла к окну. И – о боже! – я увидела его, поручика Скарабеева! Он как ни в чем не бывало прогуливался по набережной и со зловещей улыбкой поглядывал на окна моей комнаты! Заметив меня в окне, он остановился и насмешливо поклонился. Я отпрянула от окна и, увидев, что в мою комнату входят маменька с папенькой, сказала им, что вижу своего мучителя, прогуливающегося по набережной. Однако, когда отец подошел к окну, этого мерзкого человека уже не было…

– Вы упоминали о некоем письме, которое оставил преступник в комнате, перед тем как вылезти обратно, – заметил я.

– Да, – ответила Юлия.

– Вы знаете о содержании этого письма?

– Знаю… Письмо было адресовано маменьке. В нем говорится, что она и есть истинная виновница того, что произошло со мной. Что он ее любил, а она будто бы отвергла его любовь выказанным ему презрением, – это когда маменька не пришла на назначенную им встречу… И вот теперь вместо любви его душу разъедает ненависть, и он совершает поступки в отместку на ее нелюбовь. Он пишет, что хорошо знает, что происходит в нашем доме, через своих осведомителей; что никому из нас не скрыться от его пристального взора и последующей мести. И что о моем бесчестии в скором времени узнает весь город.

– А бесчестие… оно… было? – задал я вопрос, который с самого начала допроса вертелся в моей голове. Вот только я не знал, как бы поделикатнее спросить.

Юлия как-то странно глянула на меня, после чего тихо произнесла:

– А то, что этот мерзкий человек порвал на мне сорочку, лежал на мне, сидел верхом, нанося удары, душил, кусался и изрезал мне ноги, – разве это не бесчестие, по-вашему? Или вы хотите посмотреть мои раны?

– Не нужно… Несомненно, бесчестие, – согласился я, однако все же добавил: – Но, кажется, в каком-то из писем он открыто намекал на вашу возможную беременность?

Увы. Этот вопрос остался без ответа…

Я немного помолчал, после чего продолжил допрос. Надлежало торопиться: было уже начало второго…

– А скажите, Юлия Александровна, – продолжил я беседу, – как вы полагаете, зачем Скарабеев написал это письмо и сам же его оставил в комнате в ночь покушения на вас? Ведь этим он открыто указал на себя как на преступника?

– Видимо, он уверовал в свою безнаказанность, – слегка дернув плечиком, отвечала юная графиня Борковская. – Рассчитывал – как оно и случилось, – что ни я, ни мои родители не решатся предать огласке… факт случившегося. А потом, месть слаще, когда жертве известно, кто и за что ей мстит.

Сказано это было так, будто Юлии про месть было известно многое, если не все. Причем по личному опыту. Ее высказывание показалось мне по меньшей мере странным. Хотя ей трудно было отказать в уме и житейской мудрости, пришедшей слишком рано.

– Как вы полагаете, а этот Скарабеев, он психически здоров? – внимательно посмотрел я на молодую графиню. – Все эти подброшенные в ваш дом письма с угрозами и оскорблениями… Ночное нападение как месть за что-то совершенное, но не вами… Как-то не верится, что все это мог совершить психически здоровый человек.

– Я этого не знаю, – пожала плечами Юлия.

Немного помолчав, я встал и подошел к окну. Сквозь стекло неясно виднелась река и набережная, на которой поутру после нападения на нее Юлия увидела прогуливающегося как ни в чем не бывало поручика Скарабеева. Сейчас набережная была пустынной. Только ветер гулял по ней, раздувая по сторонам мелкие невесомые снежинки.

Невольно мой взгляд упал на щеколды, запирающие оконные створки.

– Это окно такое же, как в вашей комнате? – поинтересовался я.

– Да, такое же, – ответила Юлия и добавила: – На втором этаже все окна одинаковые.

Я кивнул и представил, как злоумышленник, выдавив часть оконного стекла, открывает одну створку. Сделать это было очень непросто, не разбив стекло полностью. Я спросил графиню Юлию Александровну, насколько было разбито стекло окна ее спальни.

– Вон там, подле оконной защелки, была дырка, – ответила Юлия.

– Насколько большая? Можете сказать размеры?

– Ну, с чайное блюдце, наверное…

– Ясно… – заключил я.

Я снова представил, как злоумышленник открывает окно, просунув через разбитое стекло руку. Ну, одну щеколду через проделанную дыру еще как-то можно открыть. Но вот вторую… Сложновато. Впрочем, может, окно было закрыто только на одну щеколду. Ведь был июль месяц…

– А когда вам поставили новое стекло вместо разбитого? – между прочим спросил я.

– На следующий день после… случившегося, – весьма неуверенно ответила Юлия.

– А кто ставил? – снова спросил я.

– Я этого не знаю, – слово в слово повторила Юлия уже однажды сказанную фразу и зябко повела плечами. По ее лицу пробежала тень беспокойства. – Простите, мне становится нехорошо, – промолвила она. – Если у вас больше нет ко мне вопросов, я пойду к себе…

– Да если бы и были, я бы не посмел вас задерживать, – проявил я невиданную для себя тактичность.

Юлия встала. Я тоже поднялся и простоял в почтительном полупоклоне до тех пор, пока юная графиня не вышла из комнаты. Потом из другой двери появилась Евпраксия и, взяв свечу, проводила меня к выходу.

В целом я был доволен состоявшимся разговором. А еще у меня назрело несколько вопросов к судебному следователю Горемыкину…

10. Ох уж эта веревочная лестница

Я проспал едва ли не до обеда. Ночной допрос графини Юлии Борковской я воспринял как некое мистическое свидание, облаченное в мантию таинственности. Беседа эта была скорее приключением, нежели официальным допросом, пусть и выходящим за рамки рядового.