Евгений Сухов – Влюбленный злодей (страница 21)

– Да, конечно, – сказал я уже вслед удаляющимся офицерам. – А как же иначе…

Когда офицеры вышли из кабинета, я посмотрел на судебного следователя Горемыкина:

– Я пришел к вам разрешить два вопроса. Первый – про веревочную лестницу. К счастью, вопрос разрешился сам собою…

– А второй? – поинтересовался орденоносный старик и слегка прищурился.

Он явно был доволен собою. Оно и понятно: когда предположения обретают черты реальных фактов, судебные следователи всегда чувствуют себя в седле. Чего греха таить, со мною в подобных обстоятельствах происходит то же самое…

– Мой второй вопрос: насколько было разбито стекло в комнате Юлии Борковской и кто вставлял новое?

– Окно было не столько разбито, сколько выдавлено. Возможно, с помощью какой-нибудь клейкой бумаги, липкой тряпицы или носового платка, – ответил судебный следователь Горемыкин. – Дыра в окне было округлая размером с чайное блюдце, может, чуть поболее. В такое отверстие можно было запросто просунуть руку и отпереть оконную щеколду. Что и было проделано злоумышленником…

– Вот именно, что щеколду, – вставил я несколько слов. – Одну. А не две. Вторую щеколду открыть, используя отверстие размером «с чайное блюдце и даже чуть поболее», было практически невозможно.

– Не буду с вами спорить. Вероятно, днем окно открывалось, и на ночь было закрыто лишь на один запор, – вполне справедливо предположил Николай Хрисанфович. – Ведь на дворе стоял июль месяц.

– Возможно, – согласился я. – Но вы не ответили мне, кто вставил разбитое стекло?

– Наверное, какой-нибудь стекольщик… – пожал плечами Николай Хрисанфович.

– То есть вы не знаете, кто конкретно, – заключил я.

– Не знаю. А зачем мне это знать? – удивленно посмотрел на меня судебный следователь.

– Может, и незачем, – неопределенно ответил я, понимая, что стекольщика, вставившего целое стекло вместо разбитого в комнате Юлии Борковской, мне придется искать самому.

Вышел я из здания суда несколько озадаченным: у Скарабеева имелась веревочная лестница, которую, как и подаренную подпоручику Архангельскому, он изготовил собственноручно, что говорило явно не на пользу отставного поручика.

Перед тем как я покинул кабинет Николая Хрисанфовича, он, недоуменно посмотрев на меня, задал вопрос:

– Вы что, сомневаетесь в виновности Скарабеева?

Вопрос был непростым, я не знал, как на него ответить. Немного подумав, я решил сказать правду:

– Я не знаю…

Так что моя озадаченность имела под собой весомую почву. Ведь кто-то из этих двоих – либо Скарабеев, либо Юлия Борковская – на допросах говорил неправду. А проще говоря – лгал. И как искусно! Как я ни старался, мне не удалось почувствовать лжи.

Обычно мне это удавалось…

11. Брать, покуда тепленькие

Гриша Померанцев попался агенту сыскного отделения полиции Михаилу Германцу на первый взгляд совершенно случайно. Но в действительности все было закономерно, оно и не могло быть по-другому, если поиски ведутся денно и нощно…

Сыскной агент Германец вышел на Гришу Померанцева вместе с розыском хевры[3] громщиков[4], с которыми как-то быстро снюхался бывший лакей Борковских. Пятеро бандитов затопали[5] лавку Кузнецова на Макарьевской улице, выдавив окно с помощью бумаги, густо вымазанной клубничным вареньем. Когда громщики начали выносить из лавки товар и грузить его на подводу, невесть откуда объявился ночной сторож. Не признав в мужичках никого из служащих лавки, сторож по долгу службы спросил:

– Кто такие?

– Шел бы ты отсюда поздорову, – раздалось в ответ.

Вытащив свисток, сторож хотел было позвать городового, но был убит ударом ножа в сердце одним из уркаганов.

Наутро на место происшествия прибыл околоточный надзиратель Макарьевской полицейской части Игнатий Антонов и сыскной агент Михаил Германец. После осмотра места преступления околоточный надзиратель и агент-сыщик разделились: Германец отправился на встречу со своим осведомителем, чтобы расспросить об убийстве на Макарьевской улице, а околоточный надзиратель стал разбираться с найденными на месте преступления уликами.

Ему повезло, как это случается с людьми трудолюбивыми. По остаткам варенья на бумаге Игнатий Антонов нашел торговца, продававшего такой сорт клубничного варенья, и установил всех покупателей, его купивших. Таких оказалось семеро. В течение одного дня проверив всех покупателей, околоточный надзиратель заподозрил некоего Аверьяна Маврина, купившего аж две большие банки.

Околоточный, нагнав жути на Маврина, сумел его разговорить, и тот, опасаясь бессрочной каторги, в обмен на облегчение участи, без сожаления сдал своих подельников и назвал адрес малины[6], где бандиты по обыкновению отмечали удачно проведенное дело. На тот же притон, располагавшийся в десяти шагах от трактира Сметанкина на Самокатской площади, навел Германца и один из осведомителей.

Совместное решение околоточного надзирателя Антонова и сыскаря Германца было однозначным:

– Надо брать, покуда они тепленькие. А вот как протрезвеют, там уже будет посложнее.

В подмогу привлекли дюжину нижних полицейских чинов. Обложили хазу[7] на Самокатской и рано поутру, когда сон особенно крепок, ворвались в притон и повязали всех до единого. В том числе и Гришу Померанцева.

Все это вкратце рассказал сам Михаил Германец, когда нанес мне визит в гостиницу.

– Теперь Гришка Померанцев в полицейском управлении, теперь он ваш, можете его допросить.

– С превеликим удовольствием, – отозвался я и, надев сюртук, вышел следом за Михаилом.

Бывший лакей Борковских оказался человеком среднего роста с маловыразительной внешностью и примерно одного со мною возраста. Небольшие усики, которые он начал отращивать после изгнания из дома Борковских, делали его похожим на человека с рекламной картинки. А точнее, на того самого молодого человека в канапе с широкой лентой и при бабочке, который держит под руку даму в соломенной шляпке на рекламном плакате парфюмерного товарищества «Брокаръ и К°».

Бегающие глазки Гриши Померанцева изначально лишали к нему всяческого доверия и вызывали вполне объяснимое отторжение, хотя такому чувству поддаваться не следовало: мне, как судебному следователю, полагалось оставаться беспристрастным.

Я представился Померанцеву и предложил присесть. Он сел на краешек стула, желая казаться скромным и непритязательным.

Допрос я начал по всей форме:

– Ваше имя, возраст, происхождение, род занятий…

На вопросы Померанцев старался отвечать обстоятельно, заглядывая мне в глаза, чтобы понять, какое впечатление производят на меня его ответы. Словом, человек, сидящий передо мной, был весьма скользкий и неприятный. И я это чувствовал буквально кожей, как бы ни старался держать себя нейтрально.

– Как вы оказались в банде?

– После того как меня рассчитали и выгнали с позором за то, чего я не делал, я какое-то время промышлял поденной работой, а потом встретился со своим давним знакомцем Аверьяном Мавриным. Он предложил мне стать членом их шайки, и я согласился. А что мне оставалось делать: к тому времени я уже изрядно оголодал. – Померанцев снова бросил короткий взгляд на меня, ища понимания и сочувствия. Не отыскав ни того, ни другого, продолжил: – Через день меня взяли на дело: они грабили винную лавку, а я стоял на стреме. Потом мы подломили магазин на Пожарской улице и склад мануфактуры на Московской. А вот когда грабили лавку на Макарьевской улице, невесть откуда появился сторож, и Сисявому пришлось его порешить. Иначе сторож мог поднять шум, и нас бы всех повязали.

Бывший лакей Борковских замолчал и натужно вздохнул.

– Вас и так всех повязали, – заметил я, не найдя нужным скрывать сарказм. – Сисявый – это кто?

– Наш вожак, – ответил Померанцев, опять коротко глянув на меня.

– Ты сказал, что тебя рассчитали и выгнали за то, чего ты не делал. – Я в упор посмотрел на отставного лакея: – А чего именно ты «не делал»?

– Да ничего не делал, – едва не вскричал Григорий Померанцев. – Ни в чем я не виноват!

– Значит, ты не брал подметных писем у поручика Скарабеева? – продолжал я в упор смотреть на бывшего лакея.

– Не брал, – ответствовал он.

– Не доставлял их в дом генерала Борковского и не раскидывал по дому? – допытывался я.

– С какой стати мне это делать! – последовал ответ.

– Не наушничал Скарабееву, что творится в доме генерала?

– Нет же!

– И лестницу в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое июля на мансарде не крепил? – На этот раз мне удалось заглянуть в глаза Померанцева.

– Какую такую лестницу? – недоуменно спросил отставной лакей, выдержав мой взгляд.

– Веревочную, – уточнил я, на что получил очередной ответ:

– Нет. Меня тогда и в доме-то не было…

Повисла пауза, которую я нарушил очередным вопросом:

– А где ты был?

– Мне бы не хотелось, дабы…

– Говори! – прикрикнул я на бывшего лакея и нынешнего громщика, вздумавшего играть передо мной в благородство, какого у него отродясь не бывало.

– Той ночью я был у одной женщины, – не очень уверенно произнес отставной лакей.

– Как зовут эту женщину? Ее адрес? – заторопил я Гришу Померанцева. Не следовало давать преступнику времени на обдумывание вопросов, важно сбить ход его мыслей и поймать на противоречиях.