Евгений Сухов – Влюбленный злодей (страница 20)

Следует признать, что после такого приключения девушка, с которой я провел ночью час с четвертью, скорее мне понравилась, нежели вызвала антипатию или равнодушие. Мне импонировало то, как она держалась и как говорила. Мне понравился ее голос – негромкий, но ровный и твердый. В юной Юлии Борковской чувствовались характер и недюжинная воля – то, чего недостает многим нынешним молодым людям, только-только вступающим в жизнь. Возможно, именно поэтому они поддаются агитационной патетике и лишенным всякого смысла противоправительственным призывам.

В здание суда я вошел без четверти три пополудни. Николай Хрисанфович находился в своем кабинете вместе с двумя офицерами кадетского корпуса, которых судебный следователь вызвал для дачи дополнительных показаний. Что Горемыкин, невзирая на мое появление в городе, продолжает вести следствие в им самим заданном русле, я не сомневался. Это было в характере Николая Хрисанфовича. К тому же, так или иначе, Горемыкину надлежало довести расследование этого дела до логического конца, собрав все имеющиеся факты и доказательства для сдачи дела окружному прокурору и затем для передачи его в суд. Но вот как он это делает: в противовес моему расследованию или непредвзято (что тоже, кстати, в его характере) – это был вопрос.

Надлежит сказать, что мне решительно повезло, что я застал этих двух офицеров в кабинете судебного следователя Горемыкина. С поручиком Депрейсом мне все равно предстояло встретиться в ближайшее время, чтобы допросить его. Второй офицер, подпоручик Архангельский, также фигурировал в деле отставного поручика Скарабеева как свидетель, правда, довольно второстепенный, однако задать ему парочку вопросов тоже было бы не лишним.

Представившись офицерам, я присел в сторонке. Николай Хрисанфович продолжил их опрашивать. Допрос происходил в весьма интересном для меня направлении и напрямую касался приготовленного мною для Горемыкина вопроса касательно лестницы, по которой отставной ныне поручик Скарабеев мог взобраться в окно второго этажа дома Борковских. Согласно произведенного Горемыкиным следствия, не обнаружившего никаких следов деревянной лестницы ни на земле, ни под окном комнаты юной графини Юлии Борковской, Николаем Хрисанфовичем было выдвинуто предположение, что для проникновения в спальню Юлии Александровны была использована лестница веревочная. Верхним концом крепившаяся будто бы на мансарде, в которой проживал пропавший на сей момент платный приспешник Скарабеева лакей Григорий Померанцев.

Предположение про веревочную лестницу до сегодняшнего дня было шатким и оставалось лишь предположением, однако допрос подпоручика Архангельского пролил свет и на это обстоятельство. Оказалось, что у него имелась веревочная лестница, которой снабдил его не кто иной, как поручик Скарабеев.

– Когда это произошло? – спросил судебный следователь Горемыкин и покосился на меня. Его взгляд означал единственное: если вы до сих пор имели сомнения касательно причастности отставного поручика Скарабеева к происшествию, случившемуся в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое июля, то теперь, надо полагать, все сомнения развеялись, как утренний туман под лучами восходящего солнца.

– Где-то в первых числах июля, – последовал ответ.

– То есть за три с лишним недели до нападения Скарабеева на Юлию Борковскую?

– Ну, да. Примерно так, – немного подумав, ответил подпоручик Архангельский. – Но я честью уверяю вас, что лестница эта была у меня, когда… свершилось… нападение на юную графиню.

– А для чего вам была нужна такая лестница? – поинтересовался Николай Хрисанфович.

– Для того, чтобы лазать в окна, – хитро улыбнулся подпоручик. – Но не с целью воровства, а с совершенно иной целью. Когда там, наверху, куда вы лезете, вас ждет близкий вам друг, а иными словами, – женщина… – Архангельский улыбнулся еще шире: – У меня для подобных целей давно имелась веревочная лестница. Из веревок с узлами. Когда поручик Скарабеев увидел ее у меня, то сказал, что лестница сделана дурно. И прибавил, что может сделать лучше. «Так сделай мне лучше», – сказал я. И он сделал. Из двух веревочных стоек с палками-перекладинами. Она и правда оказалась лучше и намного удобнее…

– Значит, Скарабеев сам для вас изготовил такую лестницу? – спросил Горемыкин.

– Да, сам, – кивнул подпоручик Архангельский. – Когда он отдавал ее мне, я спросил его: не жалко ли? А вдруг самому понадобится? И он мне ответил, что у него еще имеется такая же лестница…

Судебный следователь снова посмотрел на меня, чтобы увидеть мою реакцию, но я сотворил непроницаемую гримасу и не дал Горемыкину испытать удовлетворения. Походило, что он вел допрос непредвзято, но складывался он далеко не в пользу Скарабеева.

– А мне разрешите задать господам офицерам несколько вопросов? – спросил я Николая Хрисанфовича, хотя мог этого и не делать, поскольку как судебный следователь по особо важным делам Московской судебной палаты имел весьма обширные полномочия, дающие мне право допрашивать кого угодно.

Горемыкин поэтому так мне и ответил:

– Имеете полное право.

– Благодарю вас. У меня вопрос к вам, господин поручик, – повернулся я к Анатолию Де-прейсу. – Скажите, вы уверены, что это именно Скарабеев писал эти анонимные письма?

– Уверен, – без намека на колебания ответил Анатолий Владимирович.

– И вы уверены? – обратился я к подпоручику Архангельскому.

– Несомненно, – кивнул тот и добавил: – Больше некому.

– А откуда такая убежденность? – обвел я взглядом обоих офицеров, остановив взгляд на поручике Депрейсе.

– Во-первых: таких писем писать больше некому, – принялся отвечать на мой вопрос Анатолий Владимирович. – Во-вторых…

– Прошу прощения, – перебил я офицера, – что значит: «таких писем писать больше некому»? Все остальные не знают грамоту?

– Да нет, – усмехнулся поручик. – Окружение генерала Борковского и его семьи представляет собой людей грамотных, даже очень… Говоря, что «таковых писем писать больше некому», я имел в виду, что обиженных генералом людей, кроме Скарабеева, в городе более не имеется. Ведь это ему, а не кому-то другому его сиятельство Александр Юльевич отказал от дома. И это, насколько мне известно, произошло впервые. Господину генералу и его семье мстить за причиненное оскорбление, кроме Скарабеева, больше некому. Да и не за что. Кроме того, с первых же дней пребывания в кадетском корпусе поручик Скарабеев противопоставил себя всему офицерскому собранию кадетского корпуса, что косвенно, но все же указывает на него как на возможного автора известных писем…

– Я вас понял, – проговорил я, выслушав тираду поручика Депрейса. – Прошу вас, продолжайте.

– Благодарю, – чуть насмешливо произнес Анатолий Владимирович. – Во-вторых, эти гнусные послания, адресованные сначала семье его сиятельства генерала Борковского, а затем и мне, появились почти тотчас по поступлении поручика Скарабеева на службу в кадетский корпус. И в-третьих, – тут поручик Депрейс победно взглянул на меня, – письма эти были подписаны либо «Виталий С.», либо «В. И. С.», что означает Виталий Скарабеев и Виталий Ильич Скарабеев. И никак иначе. Так что не остается никаких сомнений, что автор писем – бывший поручик Скарабеев.

– Все, что вы перечислили, называется у нас, судебных следователей, не более как косвенными уликами, – вполне резонно заметил я. – А потом, по-вашему выходит, если я напишу анонимное письмо и подпишусь вашими инициалами, то автором письма станете вы?

– Только не в этом случае, – заметил в свою очередь поручик Депрейс.

– Это почему? – поинтересовался я.

– Потому что Скарабеев сам признался в авторстве этих писем, – заявил Анатолий Владимирович.

– Конечно, признался, – нарочито охотно согласился я и добавил: – Но только после того, как вы пригрозили ему судом и, мягко говоря, сказали неправду, что будто бы нанятые вами и подпоручиком Архангельским трое экспертов как один признали в подложных письмах почерк Скарабеева. И еще вы сказали, что показания этих экспертов будут решающими на суде. Под таким давлением Скарабеев и признался в авторстве подложных писем, полагая, что в суде он непременно проиграет. Ведь раньше он отказывался признавать, что письма писал он?

– Ну, отказывался… А что мешало ему самому подать жалобу в суд? За навет и клевету в его адрес, например? – задал вполне резонный вопрос поручик Депрейс.

Я, конечно, мог ответить ему, что суда Скарабеев боялся пуще огня, поскольку не хотел причинять своему героическому отцу очередной боли и желал всячески оградить его от незаслуженного позора, понимая, что прежде слишком много досаждал отцу своими выходками. Однако выступать адвокатом отставного поручика Скарабеева я не желал и потому оставил вопрос без ответа, приняв его за риторический.

– Вас, я вижу, после дуэли оставили служить в кадетском корпусе? – с небольшой долей сарказма спросил я.

– Как видите, – также не без язвочки ответил поручик Депрейс. – Офицерский суд чести и директор кадетского училища его превосходительство генерал-майор Александр Юльевич Борковский посчитали, что поединок был спровоцирован поручиком Скарабеевым, и признали, что в данном случае вся вина в состоявшемся поединке лежит единственно на нем.