Евгений Сухов – Влюбленный злодей (страница 18)

О бедном генерале Борковском, столь дорожившем мнением света о себе и своем семействе, хотя многие представления о светском этикете остались в прошлом веке, а иные и вовсе ушли в небытие, как парики с буклями, осыпанные мукой.

Мысли были неясные и в большей степени драматичные, каковыми они являются преимущественно ночью, когда все кажется в несколько ином, угнетающем и мистическом, свете. Плюс соответствующая обстановка: ночь, подсвечник со свечою и прыгающим огоньком на ее маковке; тени, кривляющиеся на стенах; ожидание юной дамы и предстоящий с ней разговор, способный прояснить причины случившегося, а могущего, наоборот, еще более все запутать.

Где-то внизу в гостиной напольные часы громко пробили полночь. Одновременно с последним ударом дверь отворилась, и в комнату неспешно вошла девушка. Изящная, скромная фигура. Легкая уверенная походка. Взгляд прямой и спокойный. Не верится, что эта девушка, производящая столь благоприятное впечатление (по крайней мере, на меня), подвержена всяким там каталепсиям, галлюцинациям, сомнамбулизму, бесчувственным состояниям и прочему, о чем упоминал во время моего визита в Нижегородский Дом скорби доктор Мокроусов.

– Судебный следователь по особо важным делам Воловцов Иван Федорович, – представляюсь я юной графине.

Девушка благосклонно кивнула и сделала не очень удачную попытку улыбнуться. При этом возле ее губ появились небольшие, едва заметные жесткие черточки, что ничуть не умалило миловидности ее лица, однако навело на мысль о возможной твердости характера. И правда: чтобы поехать на бал на второй день после избиений и надругательств, нужно иметь весьма стойкий характер и достаточную силу воли…

– Вы не против ответить на несколько моих вопросов? – спросил я, придав голосу доброжелательность и учтивость.

– Нет, – ответила она, усаживаясь в кресло напротив меня.

После двух малозначащих вопросов, заданных с целью разговорить и как-то успокоить девушку, державшуюся несколько напряженно, я перешел к тому, что меня интересует:

– Правда ли, что на званом обеде в июле этого года вы попросили усадить поручика Скарабеева рядом с собой?

– Да.

– Почему? – вновь спросил я, ожидая услышать что-то вроде того, что новый человек всегда представляет интерес, хотя бы поначалу знакомства с ним.

– Он был мне интересен как новое лицо в окружении отца. Ведь он только неделю как поступил на службу в кадетский корпус.

Графиня говорит тихо, однако уверенно и без каких-либо запинок. Когда во время разговора она на какое-то мгновение приближает ко мне свое лицо, то в полумраке я успеваю разглядеть благородство ее черт и спокойный кроткий взгляд. Именно покорность в ее глазах вынуждает меня немного неуверенно задать следующий вопрос:

– То есть следует понимать, что никаких особых чувств к поручику Скарабееву вы не испытывали?

Конечно, на подобный вопрос она может не отвечать. Да я и не ожидал определенного ответа. Однако после секундного замешательства, вызванного моим достаточно бестактным вопросом, Юлия Александровна все же решилась ответить:

– Кроме интереса к нему, как ко всякому новому человеку, появившемуся в нашем доме, – никаких.

– А к поручику Анатолию Депрейсу? – решаюсь я задать юной графине и этот неудобный вопрос.

– А это как-то относится к вашему расследованию? – ровным голосом спросила Юлия Александровна.

Вопрос вполне уместен, однако в данном случае что уместно, а что нет, – решаю я. Конечно, вслух я этого не говорю, а отвечаю иначе:

– Возможно…

Девушка какое-то время смотрит на меня с некоторой настороженностью. Возможно, сейчас в ее душе происходит борьба между благовоспитанностью и скромностью и желанием все же ответить на заданный мною вопрос. Длится эта борьба не очень долго, поскольку Юлия, как-то отрывисто вздохнув, тихо произносит:

– Поручик Депрейс пытается ухаживать за мной… Но с моей стороны у меня к нему никаких особых чувств не имеется. И я не нахожу возможным отвечать на его ухаживания…

– Благодарю вас за столь основательные ответы, – вполне искренне сказал я и продолжил допрос: – А что было потом, после обеда?

– Вы, наверное, имеете в виду ту бестактную фразу, которую сказал мне… этот мерзкий человек? – понимающе посмотрела на меня графиня Юлия Александровна.

– Да, – ответил я и благодарно кивнул.

– Ну да… Он сказал мне, что у меня очень красивая матушка и ему крайне жаль, что я мало похожа на нее.

Внешне Юлия продолжала оставаться беспристрастной, но я все же почувствовал, что внутри нее сидит глубоко запрятанная обида, которая и по сей день гложет ее и не дает успокоиться.

– И как вы к этому отнеслись? – спросил я, на этот раз не ожидая услышать откровенный ответ.

– Конечно, я не испытывала особой радости от услышанного, – произнесла Юлия Борковская. – Я рассказала об этом родителям. Мы вместе посмеялись над глупостью Скарабеева, и все…

Она вновь попыталась улыбнуться, но у нее получилось еще хуже, нежели чем в первый раз.

«Как, однако, по-серьезному задела фраза поручика, брошенная мимоходом, – подумалось мне, – коли она и по сей день злится и переживает обиду».

Но я не подал вида, что это меня занимает, и продолжил:

– А все эти анонимные письма? Вы думаете, их писал он?

– Я не думаю, – глаза Юлии вспыхнули на миг странным блеском. – Я в этом убеждена…

– И вы уверены, что тогда, в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое июля, когда на вас было совершено нападение… это тоже был Скарабеев? – спросил я, не сводя глаз с юной графини.

– Вне всякого сомнения, – ответила она, спокойно выдержав мой взгляд.

– Прошу прощения, Юлия Александровна, за мой следующий вопрос. Я понимаю, что вспоминать об этом вам очень непросто и, наверное, крайне тяжело. – Тут я вздохнул и чуть помолчал, давая понять собеседнице, что я сопереживаю вместе с ней, что человек я весьма тактичный и не лишенный воспитанности, и если задаю какие-то неприятные вопросы, то исключительно по долгу службы. – Но мне необходимо знать подробности… той ночи и детальные обстоятельства покушения на вас.

– Я понимаю, – слегка кивнула девушка. – Я спала, когда меня разбудил шум. Это был звук разбитого, или, как это позже выяснилось, выдавленного стекла. Я подняла голову, и мне поначалу показалось, что я еще сплю и вижу сон, как в разбитом окне появляется рука и как она отодвигает оконную задвижку. Но когда окно распахнулось и в комнату влез мужчина в плаще и с повязанным вокруг лица платком, оставляющим открытыми лишь глаза, я проснулась окончательно…

– Вы испугались… – сказал я без вопросительной интонации, дабы заполнить возникшую паузу.

– Испугалась… – не совсем уверенно ответила девушка и добавила: – Хотя это не совсем то слово, а нужного вот так, с ходу, я даже не могу подобрать… Словом, это было так неожиданно и невероятно, что я перестала отдавать отчет в том, что я делаю и где нахожусь. Я не помнила, как схватила стул и заслонилась им от влезшего в окно человека. А он в это время закрыл дверь, ведущую в комнату моей горничной, и стал наступать на меня. Кажется, я пыталась кричать и звать на помощь, но у меня ничего не получилось: испуг и потрясение, овладевшие мною, сковали меня…

Юлия закрыла лицо ладонями. Конечно, вспоминать такое не просто, ведь худое мы вспоминаем с большим неудовольствием и предпочитаем поскорее его забыть. Увы, находятся люди, например, такие как я, которые по тем или иным причинам напомнят о былых неприятностях. Так что напрочь забыть о них вряд ли удастся.

Так моя собеседница просидела какое-то время, после чего отняла руки от лица и продолжила:

– А потом он произнес: «Я пришел отомстить». Его голос показался мне знакомым, но гадать, кто скрывается под платком, у меня не было ни времени, ни возможности. Затем незнакомец бросился на меня, вырвал из рук стул и повалил на пол…

Она замолчала, судорожно сглотнув. Мне было заметно ее волнение. Вернее, я его чувствовал… У нее не дрогнул голос, ее не бросило в холодную дрожь… Волнение юной графини Борковской было запрятано глубоко внутри, наглухо заперто волею и самообладанием, редко встречающимися у таких молодых девушек, как Юлия.

– Он был похож на зверя, – продолжала после паузы молодая графиня. – Он почти рычал, когда рвал на мне ночную одежду. Я пыталась сопротивляться, но силы были слишком неравны. Потом он лег на меня, крепко прижав к полу, и обвязал вокруг шеи платок. Да так сильно, что я едва могла дышать. Крикнуть и позвать на помощь также не имелось никакой возможности. Затем этот мерзкий человек стал меня безжалостно бить. Он бил по рукам, по ногам, по животу, по груди. Мне было очень больно. В порыве ярости он даже укусил меня за кисть руки. Когда он наносил удары, полы плаща распахнулись, и я смогла увидеть под ним военный мундир…

– Какого цвета? – быстро спросил я.

– Темно-зеленого, – без всякого промедления ответила Юлия.

Я кивнул:

– Хорошо, продолжайте, я внимательно слушаю вас…

– Когда он наносил мне удары, то сказал, что поклялся отомстить мне. Вот он теперь и мстит, чем чрезвычайно доволен. Мстит за то, что мой отец позволил обращаться с ним, как с лакеем… «Ну что ж, настала моя очередь обращаться с вами, как лакей», – добавил он и впал в еще большую ярость, после чего достал из кармана нож и стал наносить мне удары по ногам и бедрам. Потекла кровь…