Евгений Сухов – Цена неслучайного успеха (страница 8)

На какую-то секунд на лицо отца легка легка легкая тень – пережитое прошлое отпускало не без труда. Он словно раздумывал перед предстоящим ответом, а потом уверенно продолжил:

– Узнал…. Петьке, другу своему, рассказал об этом случае. Описал, как тот блатной выглядел. Примета у него имелась характерная – на правой руке мизинца не хватало. Петька обещал через своих приятелей разузнать, кто это мог быть. Он ведь со всей казанской шпаной в городе знался.

– Разузнал?

– Разузнал. Этого блатного звали его Кеша Звонарев. А вот погоняло у него Звонарь. Мне потом Петька рассказал, что встречался со Звонарем. Тот извиняться не стал, сказал, что за богатенького фраера меня приняли. А часы мои еще издалека срисовали… Через полгода, когда я уже был в армии, утонул Кеша на Казанке. Говорят, что пьяный был…. Все может быть, пьяному и море по колено, но вот только недоброжелателей у Звонаря и без меня было достаточно. Слишком дерзкий он был.

Музыка закончилась бравыми аккордами. На какое-то время в зале повисла настороженная тишина, а еще через минуту посетили ресторана усердно застучали вилками и ложками, отбивая по фарфоровой посуде рваную мелодию. Со сцены спустилась Венера и уверенной поступью направилась к нашему столику. Вблизи она выглядела несколько старше, а в уголках губ отмечалась некоторая жесткость, что свидетельствовало о человеке много повидавшего. Под глазами и на скулах наблюдались излишки косметики, добавлявшие ей дополнительные несколько лет.

– Жора, как я рада тебя видеть, – присела она на соседний столик. – Ты где пропадал? Я без тебя скучала. Едва ли не каждый месяц в нашем ресторане появлялся, а тут целых полгода о тебе ни слуха ни духа.

– Я был далеко, Венерочка, – отец взял тонкие женские пальцы в свою ладонь, – не хочу вдаваться в детали, расскажу как-нибудь в нашу следующую встречу.

– А ты безобразник, – погрозила она ему указательным пальцем. – Я же тебе говорила, что следующей нашей встречи не будет. Я ведь уже не одна, а потом все в прошлом.

Пианист поначалу хмуро посматривал в сторону нашего столика, а потом, поднявшись, удалился в служебное помещение.

– Я это знаю, но можно хотя бы помечтать, – широко заулыбался отец. Ему невероятна шла улыбка, о чем он не мог не догадываться, а потому эксплуатировал ее нещадно.

– И не мечтай! Ладно, я поспешу, а то мой кавалер весь от ревности извелся. Приходи, не пропадай, а то без тебя скучно! – произнесла она на прощание и, поднявшись, стремительной походкой удалилась следом за пианистом.

– Так о чем мы говорили? – посмотрел на меня отец.

– А как этот Кеша свой палец потерял?

– В карты проиграл! В свару резался с приятелями. На банке хорошие деньги скопились, а вот мелочи, чтобы вскрыться, у него не хватало. Хотел во время игры занять, а в долг ему никто не дает. Не положено! Тогда он поставил свой мизинец на кон и проиграл его. Достал тотчас нож и тут же отрезал себе палец.

– А если бы он не отрезал?

Отец отрицательно покачал головой:

– Это невозможно, Звонарь из блатных. А они слово держат.

– Ну если предположить такое.

– Пырнули бы где-нибудь в подворотне, вот и весь сказ! За свои слова нужно отвечать. Это ты может у Петро порасспрашивать, он об этом все знает.

Дядю Петю или Петро, как называли его повсюду, я знал с раннего детства. Он был закадычным другом моего отца, с которым проживал на одной улице. Особенно тесной их дружба была до ухода отца в армию. Не ослабела она и после того, как отец, угодив под каток хрущевского сокращения Вооруженных сил, после десятилетнего отсутствия вернулся в Казань. Как и тысячи офицеров, выброшенных из армии, он должен был заново начинать трудовой путь. Прошлые заслуги были не в счет! Начиналась новая жизнь, едва ли не с “белого листа”. Иначе, как “избиением армии”, это сокращение батя не называл. Еще через два месяца после прибытия в Казань я был крещен в православной Церкви Ярославских Чудотворцев, а моим крестным стал Петро. Мне тогда исполнилось ровно десять месяцев.

Улыбчивый, постоянно сверкающий золотыми зубами, Петро буквально пленял мое детское воображение, представлялся мне человеком из какого-то другого мира. В действительности так оно и было. В нем было необычно все – от его радушной золотой улыбки, раздирающей пересохшие на солнце щеки, до многочисленных старых наколок на худом теле, тускло проступающие через задубевшую кожу замысловатой ажурной резьбой: на пальцах – перстни; на коленях – звезды; на груди – портреты вождей; на спине храм без крестов. Когда крестный приходил на пляж Казанки, чтобы окунуться и на просторе и попить холодного пивка из бочки, чаще всего в сопровождении таких же, как и он сам бродяг, так все отдыхающие буквально замирали, опасливыми взглядами рассматривая картинную галерею, запечатленную на его смугловатой коже.

Однажды отец взял на пляж и меня. Скинув с себя рубашку, Петро, подставив грудь прохладному воздуху, щурился на солнце, заприметив мой неподдельный интерес, ободряюще поинтересовался:

– Нравится?

Это сейчас я понимаю, что в действительности наколки были некрасивые, самые обыкновенные “портаки”, набитые где-то в тесной тюремной камере, где вместо качественной стерилизованной иглы могло быть обыкновенное перо, а то и заточка, вместо черно      й туши – пепел, разбавленный водой. Рука тюремного художника была далеко не твердой: где-то линия на рисунке выглядела тонкой, а где-то, наоборот, чрезмерно утолщенной, порой закручивалась в малопонятную загогулину. Усы у Сталина были неровные, как если бы его постриг парикмахер-неумеха дрожащими руками, да еще при этом мучаясь с большого перепоя. Залысина у вождя мирового пролетариата была такой огромной, что напоминала Гудзонов залив, а волосы настолько редкими, как будто бы их пощипала целая стая гусей. Но тогда эти несовершенные наколки вызывали у меня неподдельный мальчишеский восторг.

– Нравится, – чистосердечно признавался я, склонившись над тюремным изобразительным искусством.

– У тебя тоже такие будут, – отвечал крестный. Немного подумав, добавил: – А может и не будут. – Ткнув в ангела с расправленными крыльями, устроившегося рядом с вождем мирового пролетариата, добавил: – Их надо заслужить, тем более более вот эту!

– Вряд ли у него такие будут, – вмешался отец. – У него другой путь.

– Как знать. У тебя парень с характером растет, такой не ссучится! Наша порода!

Суть этого мало понятного разговора вора с моим отцом я осознал значительно позже, когда уже подрос. Содержание наколок мне открылась тоже не сразу. Ленин и Сталин, набитые на его груди, совершенно не имели никакого отношения к политическим взглядам дяди Пети. Скорее всего, это был некий символ тюремного протеста против существующего режима и набить их мог только блатной, просидевший в заключении не менее десяти лет и имевший в уголовной среде большое влияние.

Вскоре крестный куда-то пропал. Более он не составлял компанию моему отцу, с которым прежде подолгу разговаривал в закутке нашей небольшой кухонки. Смеясь, они вспоминали свою бесшабашную юность и свои бедовые приключения, о которых знать мне было не дано. Петро просто исчез из нашей жизни, оставив в моей душе лишь теплый след от наших нечастых, но таких трогательных встреч. Лишь значительно позже я узнал, что крестный отбывал в Сыктывкаре срок за квартирную кражу.

Тогда мне думалось, что я никогда не повстречаюсь с ним вновь, однако судьба распорядилась иначе.

Отец, оставив военную службу, которую очень любил, устроиться инженером на военном заводе. Вольная гражданская жизнь несла в себе немало соблазнов, которые отдаляли его от семьи, пока, наконец, не произошел окончательный разрыв, который невозможно было уладить никакими разговорами и поступками.

Единственное, что мне оставалось в последующие годы, так это нечастые встречи с отцом, когда он приходил в свой прежний дом – торжественный, порой расхристанный, но всегда веселый и с большущей сумкой, наполненной то апельсинам, то мандаринами, которую торжественно водружал на кухонный стол, приговаривая:

– Угощайтесь!

Порой, сняв с запястья дороге наручные часы, он оставлял их мне в подарок.

– Держи! Часы с автоподзаводом. Их даже заводить не нужно. Тряхнешь рукой пару раз, и они сами будут целый день ходить.

Так что со временем у меня собралась внушительная коллекция наручных часов. Не желая с ними расставаться, я порой носил часы одновременно и на правой, и на левой руке, а остальные просто распихивал по карманам.

Еще отец любил дарить мне кожаные перчатки. Всегда из лайковой кожи (других он не признавал), выделанные из шкур ягнят хроможировым дублением. Перчатки невероятно изящно облегали его крупную мускулистую ладонь, но они совершенно не были приспособленные для снежных мальчишеских баталий.

Первые два дня перчатки доставляли мне немалое удовольствие. Я невероятно ими гордился, разрешал их померить своим приятелям, даже немного поносить, было занятно наблюдать как зимнее тусклое солнце отражалось с их гладкой поверхности матовым светом. Но уже на третий день, позабыв про наказы матери не играть с ними в снежки, я использовал перчатки в бескомпромиссных снежных сражениях. Колючий снег безжалостно царапал их лайковую поверхность, нежная кожа быстро размокала, и через какой-то час-другой перчатки приходили в негодность. Я раскладывал их на раскаленную каменную печь, которая тотчас забирала остатки былого кожаного изящества. Уже потрескавшиеся, изрядно задубевшие, практически не представлявшие никакой товарной ценности, они совершенно не походили на тот лощеный изыск, какими выглядели на ладонях отца и в витринах дорогих магазинов.