Евгений Сухов – Цена неслучайного успеха (страница 10)

– Мне тогда позвонили из роддома и сказали, что у меня сын родился, а тут как раз командир полка со своей свитой идет. Настроение подскочило, настрой боевой. Я ему и говорю: “Сын родился, товарищ полковник. Хотелось бы на него взглянуть”. Он рукой махнул и отвечает: “Езжай!”.

– Вот только командир полка не мог знать, что ты на танке в Вюнсдорф поедешь, да еще мимо Генерального штаба!

– Если бы знал, так тогда точно бы не разрешил. Когда я подъехал к роддому, так все роженицы вместе с врачами к окнам приникли. Никогда такого грохота прежде не слышали! Думали, что опять война началась… Смотрю, Соня тоже подошла, жена моя, на втором этаже я ее увидел. Улыбается мне, довольная, – в голосе отца прозвучала грусть, о причинах которых я был прекрасно осведомлен. В нем было столько всего намешано, что разобраться в этой солянке было чертовски сложно. – У меня тут от души все отлегло. Значит, все в порядке. Я залез на башню и кричу: “Сына покажи!” А мамка твоя упрямится, мне рукой в ответ машет и кричит: “Уезжай! Нельзя сюда!” Я ей опять кричу: “Не уеду, пока ты сына мне не покажешь!” Вижу головой качнула, согласилась, потом ушла. Через несколько минут приходит и держит тебя на руках. К окошку поднесла. Вижу, что ты орешь чего-то. Наверное, был недоволен, что разбудили… Я шлемофоном помахал на прощание, в люк прыгнул и опять на полигон укатил.

– Отец, если я в Вюнсдорфе родился, почему же ты тогда у меня в свидетельстве о рождении написано Потсдам?

– Здесь совсем другая история. Все-таки Вюнсдорф, это в первую очередь штаб Группы Советских войск в Германии. А какие роддомы могут быть в штабе? – вопросительно посмотрел он на меня. Мне оставалось лишь неопределенно пожать плечами. – Там только военные! Не положено! Поэтому нам давалось право зарегистрировать ребенка в любом городе ГДР. – Немного призадумавшись, продолжил: – Надо сказать, что в то время не каждый решался зарегистрировать своих детей в Германии. Уезжали в Союз и уже там регистрировали. В пятьдесят третьем волнения в Восточном Берлине прошли, по всей Германии смута распространилась. Даже чрезвычайное положение ввели. Только в одном Берлине стояло три дивизии и шестьсот танков… В других городах не меньше было. Не могу сказать точно, сколько было погибших, но с обеих сторон человек двести полегло. Напряжение в обществе в те годы громадное было, а тут еще война недавно закончилась, люди обозленные ходили… Военнослужащие с новорожденными думали, вот сейчас мы зарегистрируем ребенка, а случится какая-нибудь катавасия, немцы узнают, что ребенок в Германии родился, тогда вся семья военного пострадает. Поэтому многие ждали возможности выехать в Союз, чтобы там зарегистрировать новорожденного. Мы дожидаться не стали, выбрали как-то свободное время, приехали в Потсдам, там километров двадцать до него будет, и зарегистрировали тебя. А то как-то неправильно получается, малыш родился, а нигде не значится, будто бы его и вовсе не существует…. Вот и вся история. Ты и сейчас служишь, Гера?

– Служу, – широко заулыбался Герасим Степанович.

– Наверное, подполковник?

– Уже полковник, на генеральской должности, сейчас в Москве проживаю.

– А в Казани тогда каким боком?

– Заехал к своим, повидаться. Я ведь тоже казанский, или ты забыл?

– Не забыл. Ты, кажется где-то на левом Булаке жил?

– Точно! Именно там, – Герасим Степанович вытащил из стакана салфетку и быстро написал на ней несколько цифр. – Это мой домашний телефон. Звони, не стесняйся! Встречу прямо на вокзале, или машину за тобой пришлю. Пойду к своим, нам уже уходить пора.

Попрощавшись, Герасим направился к столику, за которым сидела блондинка лет тридцати и сухощая брюнетка немногим постарше, а между ними расположился полноватый мужчина в возрасте. Он что-то негромко и оживленно им сказал и вся компания с интересом глянула в нашу сторону. Потом все дружно встали и стремились к выходу, последним выходил Герасим Степанович. Бросив на стол несколько купюр, он махнул отцу на прощание и напомнил:

– Не забудь, позвони!

Отец в ответ кивнул и поднял салфетку, на которой был написан номер телефона, после чего продолжал доедать истерзанный кусок мяса. Скомкав салфетку в кулак, он бросил ее на пустую тарелку.

– Ты не будешь звонить? – поинтересовался я. – Вроде неплохой мужик. Добродушный.

– Не люблю возвращаться на руины, – объявил он, пережевывая кусок мяса. – А потом какая между нами может быть сейчас дружба? Мы много лет не виделись. Оба крепко изменились. Он помнит меня бесшабашным капитаном, от которого мало что осталось. Ты заметил, он даже не поинтересовался, как сложилась моя судьба после службы? Но видно догадывается, что в ней не все так просто. Кто я сейчас? Старший инженер на заводе. Пусть помнит меня молодым и лихим! Ладно, давай оставим в покое этот пустой разговор. Ты мне лучше расскажи, как у тебя дела в университете? Когда защищаешься?

Отец меня никогда ни о чем не расспрашивал. Он вообще не интересовался ни моей работой, ни моей личной жизнью, как если бы ее не существовало вовсе, а потому его вопрос прозвучал для меня очень неожиданно. Его постановка требовала от меня какого-то развернутого ответа, но вряд ли отец понимал, насколько эта тема для меня являлась чувствительной. Я и сам не однажды задумывался о предстоящей защите. Мне не известна была ни одна защита докторской, которая бы проходила без сложностей, у каждого соискателя находилось причины, чтобы понервничать, похоже, что я попал в этот водоворот.

– Ты будешь первый, кому я сообщу об этом. Есть некоторые сложности.

– Понятно. Самое благоразумное набраться терпения, а там, глядишь, может как-то и образумится, – отказался отец от дальнейших вопросов. Не смотря на всю его разудалость, в вопросах личного пространства он был был крайне деликатен. – Видишь тех женщин за столиком у самой сцены?

Слегка повернувшись, я увидел двух женщин лет сорока пяти: одна черненькая с вытянутым лицом, другая с круглым лицом и со светлыми кудрями, спадающими на плечи. Обе одеты неброско, но стильно. Чувствовался вкус и умение носить дорогой гардероб. Перед ними на столе стояла откупоренная бутылка белого вина; блюда с мясной нарезкой, салатики в неглубоких тарелках. Было видно, что бедствовать они не привыкли. Ужинали они неспешно, запивая еду крохотными глотками вина. Взглядами никого не цепляли, полностью сосредоточившись на еде, лишь иной раз обменивались короткими репликами и любезными улыбками.

– Это твои знакомые?

– Нет. Но надеюсь, что через несколько минут я с ними познакомлюсь. Пришли в кабак, чтобы мужичков снять. Как тебе эти девушки?

– Ну как тебе сказать… Возможно, что лет через двадцать пять они будут для меня девушками, а сейчас – просто взрослые тети.

– Не капризничай как маленький! Третий сорт тоже не брак. В общем так… Давай определимся, та что справа – эта будет моя, а слева – твоя. Договорились, без обид? – весело поинтересовался отец. – Только давай без всяких этих “отцов”. Будет обращаться друг другу по имени. Мое имя ты знаешь.

– По рукам!

– Легенда такая… Мы с тобой давние приятели, пришли в ресторан, чтобы перекусить и послушать живую музыку.

Предложение было неожиданным. Во-первых, тем, что исходило оно от отца, что крепко меня смущало. Во-вторых, обе женщины были значительно старше меня и, наверняка, обременены взрослыми детьми, а может даже и внуками. Третий момент – меня совсем не устраивала женщина, сидящая слева. Впрочем, справа тоже, так себе… Даже будь они лет на двадцать моложе, то и в этом случае я вряд ли обратил бы на них внимания. Не мой типаж! Та что с кудряшками невысокого росточка, коренастая, наверняка злоупотребляет пончиками, что справа – долговязая, с неимоверно длинными руками и тонкими пальцами, очевидно, вечно сидит на диете. Не удивлюсь, если она вдруг признается, что закончила музыкальную школу по классу скрипки. Красавицей ее тоже не назовешь.

Мимо проскочила девушка лет двадцати в ярко-желтой блузке, будто бы осенний березовый листок, сорванный с дерева, по воле случая залетевший в зал ресторана. Отец невольно проводил взглядом ее ладную фигуру до самых дверей.

– Чего ты так глубоко задумался? Или может тебе понравилась вторая? Так ты так и скажи, возражать не стану.

– Договорились же, чего менять?

– Вот и отлично, – отозвался батя. В его голосе я услышал некоторое облегчение. Подозвав официанта, он сказал ему: – Принесите тем женщинам бутылку шампанского за наш счет. И спроси у них разрешения, можно ли нам подсесть за их столик?

– Сделаю, – охотно отозвался официант.

Уже через две минуты официант с бутылкой в руках стоял перед столиком, за которым сидели женщины, и негромким голосом и со слащавой улыбкой профессионального сводника разъяснял им причину своего появления. Женщины слушали его с показным равнодушием. Возникла некоторая пауза, которую можно было воспринимать как глубокое размышление, после которой черненькая едва заметно благосклонно кивнула, давая понять, что они ничего не имеют против такого соседства.

Вернувшись, официант сообщил:

– Женщины не возражают и приглашают вас за свой столик.

– Вот и отлично! – сунув официанту в ладонь вознаграждение.

– Я сейчас принесу на тот столик ваши напитки и закуски.