Евгений Сухов – Цена неслучайного успеха (страница 12)

– Ведь не зайдешь же… Ну хорошо, я тебе напишу, – вытащив из сумки бумагу и шариковую ручку, она написала на листочке две строки. – Здесь еще и телефон. Если позвонишь, будут очень рада. Я работаю директором столовой, если тебе что-то будет нужно…. Хотя о чем я говорю… Провожать не нужно, доберусь сама.

Повернувшись, Валентина быстро зашагала по пустынной улице. Некоторое время я смотрел ей вслед. Все-таки в ней что-то присутствовало, чего невозможно объяснить словами.

День растаял, словно сливочное масло на раскаленной сковороде, оставив после себя лишь неприятный осадок. Вечер тоже не задался. Имелась единственная возможность, чтобы хоть как-то его исправить. Решение было принято. К пятиэтажному зданию в самом конце улицы, представлявшее собой некий сталинский ампир с шестью колоннами перед входом, готическими шпилями на крыше и барочной лепниной на стенах, где преобладали растительные мотивы, я добрался за пятнадцать минут скорым шагом. За прошедшие пятьдесят лет каменные барельефы здания потеряли прежнюю привлекательность: где-то пообтерлись, местами пооткололись, но помпезное строение по-прежнему горделиво хранило былое величие, прекрасно осознавая свое преимущество перед пятиэтажками, построенными в хрущевскую оттепель.

Вошел в полутемный подъезд. Меня обступила мраморная прохлада. Вроде бы и не холодно, но отчего то вдруг пробирало до дрожи. Поднялся на третий этаж и остановился перед дверью. Какой-то момент я размышлял, а следует ли звонить, а потом, отринув всякие сомнения, уверенно надавил на звонок. Внутри квартиры металлическим голосом боевито заголосила канарейка, призывая хозяев подойти к двери.

Эту квартиру я прекрасно знал изнутри. Представил широкую прихожую, с расставленной в ней старомодной мебелью. Громоздкий шкаф для вещей, стоявший в самом углу, занимал значительную площадь; напротив него, покрытый скатертью из плотного материала, находился журнальный стол, придвинутый к самой стене, на котором всегда размещались какие-то газеты аккуратно сложенные в стопку. К двери шла ковровая дорожка, проходящая через широкий коридор. В эту самую минуту легким неслышным шагом по нему должна идти молодая женщина в коротком атласном халате, изящно поправляя тонкой рукой распахнувшиеся полы халата и подвязывая их тонким длинным пояском.

– Кто там? – услышал я знакомый голос.

– Прасковья, открывай, это я, – произнес негромко, но голос звонко разнесся во всех углах лестничной площадки.

Дверь приоткрылась и в проеме предстала Прасковья, по-другому Паша, идеальная модель для фотографий в советских журналах. Именно о таких женщинах говорят дородная, – видная, рослая, белолицая, румяная. Рядом с ней стоял четырехлетний мальчик и внимательно на меня смотрел.

– Проходи, – произнесла Прасковья и отступила в сторону.

Запоздало вспомнил о том, что в карманах у меня ничего нет. Следовало бы купить мальцу какую-то шоколадку.

Прошел в комнату. Мне всегда здесь было тепло, и дело тут не в комнатной температуре. Такие женщины умеют создавать уют. Вроде бы и ничего для этого специально не делают, но только от одного их присутствия исходит нежность.

– Саша, ты иди к себе, – произнесла Паша, и мальчик послушно затопал в свою комнату.

– Ты долго не приходил, – упрекнула Прасковья, умело увернувшись от моих объятий.

– Я был занят.

– Ты всегда говоришь одно и тоже – занят! А мне приходиться сидеть дома и ждать твоего звонка, когда ты, наконец, появишься? Когда-нибудь я могу не выдержать, ты придешь, а дверь тебе откроет какой-то мужчина.

– Ты напрасно сердишься, я только о тебе и думал, – слова прозвучали безо всякого лукавства. – Ну что ты сердишься, – притянул я к себе Прасковью. – Ощутил некоторое сопротивление, но ровно такое, чтобы девушка оказалась в моих руках. Под тонкой материей угадывались архитектурные рельефы ее развитого тела с возвышениями и прогибами, склонами и равнинами. Как же она была хороша!

Всегда считал, что мне нравится другой тип женщин, куда менее хрупкий и более беззащитный, такой как Ангелина, с которой у меня случился затяжной роман, а тут вдруг так нежданно прихлопнуло, что ни о чем другом просто и думать не мог. Оказывается бывает и так.

Еще год назад ничто не предвещало того, что в моей жизни могут произойти какие-то глобальные перемены. Дни проходили ровно, без каких бы то ни было эмоциональных всплесков, без большой любви. Да и на малую даже намеков не наблюдалось. Отсутствовали всякие предпосылки, чтобы как-то перекроить свою жизнь. И тут вновь в моей жизни появилась Прасковья…

С Прасковьей мы учились в одном классе, даже дома наши располагались по соседству, но общались мы не часто. По характеру тоже были разные. Ничто нас не могло связать вместе, во всяком случае, я так думал поначалу. Конечно, она не могла не обращаться на себя внимание: дерзкая, яркая, с горящими глазами и неизменной сияющей улыбкой. Она притягивала к себе парней как магнитом, рядом с ней всегда были ребята постарше и в жесткой конкуренции участвовать мне не хотелось. А потом и желания всякое отсутствовало.

А тут в десятом классе как-то все разом переменилось. Сказать, что я посмотрел на нее другими глазами, были бы неверно. Правильнее сказать: нужно было быть слепым, чтобы не замечать столь яркую внешность. Еще вчера мог болтать с Прасковьей о чем угодно, а тут вдруг как-то неожиданно онемел, будто бы язык отнялся. Оставалось только удивляться, куда пропала прежняя самоуверенность. Даже рассеянность какая-то стала проявляться, чего прежде вовсе не замечалось. Пришлось сполна расхлебывать побочные эффекты влюбленности. В башке лишь один дурман! А язык, какой-то месяц назад болтавший без умолка всякую белиберду, сделался неповоротливым, словно его залили свинцом. Как-то оно все сразу навалилось. Оставалось только разгребать.

Выбраться из этого любовного похмелья мне помогла сама Прасковья. Однажды, когда мы остались наедине в классе, она вдруг предложила:

– Сухов, а почему бы тебе не пригласишь меня в кино?

В этот же день мы отправились в кино на последний сеанс, где было совсем немного зрителей. Устроившись на последнем ряду, мы процеловались весь сеанс, а я беззастенчиво, позабыв про приличия, мял ее сдобное девичье тело, не ощущая с ее стороны хотя бы какого-то возражения. Позже я не мог даже припомнить о чем был фильм. Впрочем, его содержание меня мало занимало, потому что во время киносеанса я занимался куда более содержательными делами.

Одурманенный близостью девушки, я вышел из кинотеатра словно пьяный. Помнится, кого-то несильно задел плечом, не обращал внимание и на тех, кто случайно наступал мне на ноги. Как-то было не до того, – легкое прикосновение девушки буквально обжигало, а весенний ветерок охлаждал мое лицо пылающее жаром. Все-таки как быстро закончился фильм…

Зрители быстро схлынули, оставив нас одних под высоким тополем.

– А ты можешь найти квартиру, чтобы мы остались с тобой вдвоем? – посмотрев мне в глаза, вдруг неожиданно поинтересовалась Прасковья.

Прежде таких вопросов девушки мне не задавали, в моей жизни явно происходили сумасшедшие перемены. Самое большее на что я рассчитывал, так это проводить Прасковью до дома, поцеловать ее на прощание и счастливым удалиться домой. Я невольно застыл, соображая, что же мне, наконец, ответить. Кажется, я не был готов к столь разительным реформам. Следовало выждать затяжную минуту, чтобы осознать происходящее. Воображение лепило самые яркие образы, запечатленные на картинах Микеланджело, Тициана, Рафаэля, Боттичелли, воспевавших неземную красоту обнаженных женщин эпохи Ренессанса, вот только лица у них были не итальянских натурщиц с замысловатыми именами, а ученицы выпускного класса Прасковьи Захаровой. Родись она где-нибудь в Тоскане в начале шестнадцатого века, то могла бы соперничать с самой Маргаритой Лутти6.

Неужели это то самое, о чем я думал в последнее время? Как-то все сразу стремительно развивается.

– Смогу, только когда именно? – прохрипел я, всматриваясь в раскосые глаза девушки, внутри которых прыгали бесовские искорки.

– Что у тебя с голосом? – встревоженно спросила Прасковья. – Ты не простудился. Сейчас резкая перемена погоды.

Попытавшись улыбнуться, негромко произнес:

– Это пройдет.

– Лучше завтра. Скажем часов в шесть вечера. Давай разойдемся здесь. Не хочу, чтобы нас видели… Пусть это останется нашей тайной.

Помахав ладошкой, Прасковья быстро зашагала по направлению к своему дому. Некоторое время я смотрел вслед ее колыхающемуся платью, а потом свернул в близлежащий переулок и прошел через длинный двор. Обычный, ничего особенного. Из архитектурных излишеств лишь щедро вымазанный известкой покосившейся сортир, стоящий на самом виду. Одна прелесть, – повсюду благоухала сирень, нацепив на себя лиловый сарафан. Вдохнул в себя пряный воздух. Почувствовал, как от хмельного духа слегка закружилась голову.

В углу двора отцветала яблоня, так и не успев завязаться. Видно у нее были на то какие-то свои причины. Может обиделась на что-то, а может просто устала. Так тоже бывает.

Если кто и может помочь мне с квартирой, так только Серега, проживавший в соседнем подъезде. Приостановившись, подумал, как следует вести с ним беседу. Пожалуй, будет лучше, если не стану темнить и расскажу, все как есть. Он не любит всякие хитросплетения, и если у него будет возможность пособить, то он не откажет.