Евгений Сухов – Цена неслучайного успеха (страница 7)

Родители разошлись, когда мне исполнилось пять лет, брату и того меньше – восемь месяцев, а потому в нашей однокомнатной квартире царил строжайший матриархат (шаг вправо, шаг влево – расстрел, прыжок на месте – провокация!). Мне крепко доставалось от матушки за мелкие провинности, которая полагала, что я не вписываюсь в общепринятые представления о благоразумном и примерном мальчике. Мать не могла разобраться во всех перипетиях подросткового становления и совершенно не осознавала, что улица проживала по законам военного коммунизма и прожить на них без применения силы было невозможно, а вот добрый совет отца был бы вполне кстати…

Благовоспитанного мальчика с беретом на голове и в белой отглаженной рубашечке из меня так и не получилась, – улица со всеми ее преимуществами и недостатками выпирала из меня занозистыми углами. А потому нередко я приходил домой то с разорванным рукавом, а то и со ссадиной на лице, но зато чрезвычайно довольный собой. Свобода и независимость даются только в драке, – не со слабыми разумеется, а равными тебе по силе или с теми кто постарше тебя, – женщинам такие простые мальчишеские истины непонятны.

Слово “отец”, звучавшее жестковато и лишенное всякой близости, невольно напоминало ему о том, что его не было рядом со мной долгие годы. Однако его отсутствие закалило меня, сделало настоящим бойцом. В какой-то степени я оставался безотцовщиной при живом родителе.

Заслушавшись, отец на короткое время позабыл о своей зажженной сигарете, дымок от которой, реагируя на его размеренное дыхание, кривой взволнованной струйкой поднимался к потолку, где и растворялся.

Глубоко затянувшись, так что щеки ввалились в полость рта, обозначив при этом длинные кривые морщины, отец задержал в легких табачный дурман, а затем, пребывая в благодушном настроении, выдул тугую струйку дыма вверх.

– Знаешь, мы в этот ресторан с мамой твоей нередко захаживали, когда ты еще совсем маленький был. Тогда здесь все по-другому было. Поторжественнее что ли… Сейчас ресторан пообветшал, но остатки былого шика остались.

Я посмотрел на его широкую сильную ладонь, на пальцы, сжимавшие сигарету. Мне нравилось в нем все, по-другому, наверное, и быть не могло, все-таки он мой отец. Мой взгляд натолкнулся на его развитые широкие мускулистые запястья, выглядывающие из под рукавов пиджака. Кисти были обезображены тремя грубыми, глубокими и длинными шрамами, оплетавшие запястный сустав, подобно большим хищным змеям. Рубцы перекрещивались в основании вздутой вены и уголками уходили на противоположную сторону руки. За уродливыми и небрежно зашитыми ранами, проглядывалась тяжелая криминальная история, из которой отцу удалось выбраться живым, но сильно поцарапанным. Сколько себя помню, у него на кистях всегда были уродливые красные рубцы, без которых я отца даже не представлял.

Страшные шрамы являлись составной частью моего бати, его плотью, отражавшие сильный характер, выглядевшие предупреждением всякому, кто относился бы к нему с пренебрежением или без должного почтения. Странное дело, но рубцы невероятнейшим образом шли к его мужественному облику, даже делали его притягательным. Наверняка на них обращали и женщины. Часто, пренебрегая ухаживаниями рафинированных надушенных парней, дамы делают свой выбор в пользу вот таких брутальных мужиков, каковым был мой отец, – прекрасно осознавая, что такие ребята способны не только крепко любить, но и защитить свою избранницу, чего бы это им не стоило. Это как лосихи, которые на уровне своего инстинкта, каковой им даровала природа, делают свой выбор в пользу крепкого выносливого самца, чья шкура поцарапана во множестве брачных турниров в противостоянии с сильными соперниками.

Если бы шрамы вдруг пропали с кожи отца, то он утратил бы часть своей мужской привлекательности. Батя был по-мужски красив: широкой кости, плечистый, в каждом движении чувствовалась сила; на обеих щеках в самой середине едва ли не симмитрично по небольшой черной родинке, которые моя матушка язвительно называла “завлекалочками”; на волевом подбородке глубокая ямочка. И все-таки шрамы на запястной области были первое, на что обращали внимание все его собеседники.

– Отец, а откуда у тебя эти шрамы?

Остаток сигареты, выкуренный едва ли не до самого фильтра, покрылся тонким золотистым слоем окислившегося никотина. Воткнув огненный кружок в стеклянную пепельницу, – окурок податливо расплющился, просыпав на прозрачное дно остатки табака, – отец заговорил:

– Еще до армии меня порезали. Отец с матерью мне часы золотые подарили на восемнадцатилетие с кожаным ремешком. Ну как-то поздно вечером проводил я одну девчонку, а возвращаться нужно было через Суконку…. Когда мимо Кабана3 проходил, ко мне на встречу парень один вышел. Немного постарше чем я, – в некоторой задумчивости протянул отец. – Сразу было видно, что из блатных, фикса у него золотая была. Мода такая раньше существовала золотые фиксы носить, даже здоровые зубы из-за этого подтачивали, чтобы золотую коронку поставить. Вот как сейчас помню, луна полная была, а эта фикса в лунном свете блеснула… Ну и попросил он меня прикурить. Я полез за спичками и сверкнул перед ним золотыми часами. Даже не понял в какой именно момент он финку вытащил. Я зажег ему спичку, подношу ее к его губам с папиросой, а он мне ножом по ремешку три раза успел полоснуть. Часы у меня на землю упали. Я ему с правой руки ударил, он куда-то на плетень повалился, кусты поломал, я подхватил часы, а тут на меня целая толпа бежит. Окружили меня, и я давай отмахиваться, как могу. Думаю, главное не упасть, иначе затопчут… Тогда уже никогда не подняться! Вырвался как-то от них и побежал. Местность мне не особенно знакомая, огородами не скроешься, там и споткнуться можно, догонят, убьют… Я уже потом переосмыслил ситуацию. Часы дорогие были, за них запросто могли убить. Он бы мог меня сначала ножом пырнуть, а уже потом, когда я упаду, спокойно с моей руки их снять. С точки зрения блатных я был для него всего-то фраер с золотыми часами. Жалеть он меня не должен был… И вот я убегаю от них, а мне на встречу еще одна толпа бежит! А те, что сзади меня подгоняют, кричат, им: “Держи его!” Окружили меня, все думаю, хана мне пришла! Ну я опять начал от них отбиваться. Бью направо, налево, а сам думаю, только бы не свалиться. Они наседают, мешают друг другу. Это мне как-то помогало. А силы-то не беспредельные, их целая футбольная команда набежала… Вновь вырвался я кое-как, бегу дальше, думаю, надо бы где-то укрыться, иначе порежут. Смотрю на углу улицы аптека стоит, ну я туда и заскочил. Дверь сразу за собой закрыл какой-то шваброй, они стучат, а войти не могут. Ломать дверь не рискнули, неподалеку отделение милиции находилось. Понимаю, что бесконечно долго находиться я там не смогу, когда-нибудь я должен буду выйти. Стоят толпой, никуда не уходят. Караулят. Я рану правой ладонью зажимаю, а с меня хлещет как из кабана. Костюм на мне новый был, мать накануне купила, рубашка шелковая белая, любил красиво одеваться, всю одежду так кровью залило, что хоть выжимай! Даже не знаю откуда во мне столько крови. А аптекарша, совсем молодая девчонка, в ужасе на меня вот такими глазами смотрит, а подойти боится. Я ей кричу, перевяжите меня. Она, наконец, выскочила из-за своего ограждения и все причитает: “Ой, ой! Что они с тобой сделали! Что сделали!!” Я ей кричу: “Перевяжи меня, а то вся кровь вытечет! Мне еще в армию идти!” Тут она достала бинты, перевязала мне руку кое-как. Кровь все равно просачивается, раны-то глубокие. Я им весь пол кровью залил. Спрашивает: “Кто это тебя так?” Посмотри, говорю, на дверь, там их целая толпа стоит. А она мне: “Я их знаю, они тебя убьют!” Я ей отвечаю: “Ты лучше “Скорую помощь” побыстрее вызови, иначе я тут весь кровью истеку”. Набрала она номер “Скорой помощи”, объяснила, что в ее аптеке человек весь в крови, порезали его, ни жив, ни мертв, приезжайте быстрее, – отец улыбнулся, показав безукоризненные зубы, – только говорит, к запасному выходу подъезжайте, со двора. Минут через десять “Скорая” подъехала, я запрыгнул в машину, и мы уехали.

– И куда тебя повезли?

– Отвезли в пятую горбольницу, она недалеко от этого места находится. Заштопали кое-как, хотели оставить на пару дней в больнице, посмотреть что дальше будет, но я ни в какую не согласился! Потом я снова через весь город пешком домой потопал. Хотел поначалу на такси доехать, но таксисты как увидят меня такого всего окровавленного, так сразу как от чумного на газ жмут. Понемногу добрался…

– А дома что сказали?

– Домой пришел, весь в крови. Мать перепугалась очень. “Ох, да, ох! Что случилось?!” Объяснил я ей, что только руку мне поранили. Вроде бы успокоилась.

– А дед, что сказал?

– Ты же знаешь, какой он… Суровый мужик, настоящий казак, так посмотрит, что дрожь пробирает. Ты, говорит, просто так ночью один не ходи, а в следующий раз обязательно нож возьми. Вся эта блатота с ножами ходит, а ты безоружный. Дочь в войну померла, не хочу, чтобы еще и сын погиб. А осенью я уже в армию пошел. Шрамы быстро зажили, а швы я сам снимал. Ножницами нитки разрезал и вытащил.

– А ты узнал, кто на тебя напал?