Евгений Сухов – Цена неслучайного успеха (страница 6)

– Женя, постой, а чем вся эта история закончится?

Его окрик заставил меня обернуться:

– Коля, поверь мне, сам не знаю. Я еще в процессе написания… Размышляю, думаю.

Поднялся в редакцию, Александр Воронин заявил:

– Вещь пошла в народ! Пишут в газету, чтобы публикация продолжалась. Мы ведь заявили, что роман будет печататься полгода?

– Именно так.

– Идут очень хорошие отзывы, всем нравится. Решено было продлить роман на год. Ты как не возражаешь? Материала у тебя хватит?

– Возражений не имеется. В полгода я ведь не умещался, сам хотел завести разговор о том, чтобы продлить издание.

– Вот и отлично! Даем дополнительный анонс. Ты в нем расскажешь немного о себе, о своей книге, поместим твою фотографию.

– Может как-то без фотографии обойдемся, весь город роман читает. Еду в транспорте, говорят об этом романе, стою на остановке, тоже впечатлениями о нем делятся. Вот сейчас к вам поднимаюсь, а на вахте милиционер стоит и последний номер романа читает. Нахожусь где-то в компании, и опять его обсуждают. А еще очень любят спрашивать, кого я знаю из воров и как часто я с ними встречаюсь? А тут вы еще фотографию поместите. Тогда мне вообще нигде не появиться!

– Хорошо. Фотографию не нужно, а остальном ты все расскажешь. Ну все как обычно… Где родился, где работаешь, что написал, какие планы. Кажется, ты в университете доцент?

– Именно так.

Добродушно улыбнувшись, поинтересовался:

– И как нам теперь тебя называть? Доцент в законе?

– Называйте хоть пирогом, только в печку не кладите.

Г Л А В А 5

ЗДОРОВО ОНИ СПЕЛИСЬ

В обед мне позвонил отец, которого я не видел уже несколько месяцев. Приехал из Питера на пару дней, предлагал встретиться. Без особых предисловий предложил поужинать в ресторане “Восток”, где по его словам была отменная кухня.

Мои встречи с отцом на протяжении долгих лет оставались крайне редкими. Но каждое его появление в нашей квартире я помнил до мельчайших подробностей. Все они казались мне фееричными, каким может быть только Новый год. Приходил отец всегда неожиданно, никогда не снимал у порога обувь, выкладывал из сумки дорогущую снедь и долго разговаривал с матерью о каких-то милых пустяках, воспоминания о которых доставляло им немало удовольствия. Нередко я слышал задорной смех матери и понимал, что в эти минуты она была по-настоящему счастливой.

В Казань наведывался батя нечасто, лишь для того, чтобы повидаться со своим отцом и немногочисленными дворовыми приятелями, что еще оставались живы.

Ровно в шесть, часов, как было оговорено, мы зашли в просторный светлый зал, где звучала негромкая плавная музыка и заняли свободный столик у самого окна.

На сцену поднялась молодая певица, одетая в зеленое платье, туго обтягивающее ее пышнотелую фигуру. Заметив нас, она вдруг дружески улыбнулась и, приветствуя, слегка приподняла руку.

– Ты ее знаешь? – удивленно посмотрел ее на отца.

– Да, было время познакомиться, – неопределено подтвердил он, не вдаваясь в подробности, и расправил на коленях белоснежную салфетку. – Ее зовут Венера.

Остановившись на середине сцены, женщина запела старинный романс. Вполне академическое исполнение. Не часто такое услышишь в ресторане. Ее исполнение напоминало полноводную реку, мерно протекающую по равнине. Чудесный голос, мелодичный и невероятно высокий, наполненный многими звуковыми оттенками, способен был перешагнуть пять октав и спеть в полную мощь легких, но она не ставила себе задачу подивить редкостным вокалом гостей, а потому пела спокойно и ровно. Для кабака средней руки певица представлялась весьма выгодным и редкостным приобретением. Несомненно за ее плечами проглядывала серьезная консерваторская школа, с утомительными породолжительными занятиями в изучении гамм и с многочасовыми выстаиваниями подле рояля.

– Она закончила консерваторию?

– Да. Большое будущее ей предсказывали! Она и сама верила, что впереди у нее сольное пение на столичных сценах мира, что ей суждено исполнить партию Церлины в "Дон Жуане" Моцарта, партию Розины в "Севильском цирюльнике" Россини, партию Саломеи в одноименной опере Штрауса, а также Брунгильды и Зиглинды в операх Вагнера. Во всяком случае, она мне как-то об этом рассказывала.

– И что же произошло потом?

– По окончании консерватории ей обещали, что она поедет в Питер на Всероссийский смотр-конкурс вокалистов-выпускников музыкальных вузов. Однако обманули, выбрали другую… Ее однокурсницу. А та заняла первое место. Теперь блистает по всей Европе! А вот ее судьба с тех пор дала серьезный крен. В жизни так часто бывает, чего-то упустил вначале и дальше все пошло не так, как планировал. А сейчас уже появились другие исполнители, которые возможно не имеют столь очевидного дарования, но зато берут яркой внешность и напористым характером.

Венера продолжала петь, очаровывая слушателей, а следы прошлых переживаний в виде тонких морщин оставались на ее все еще привлекательном лице.

За роялем сидел тонкокостный пианист облаченный в темно-синий фрак из тонкого немнущегося сукна, подчеркивающий его безупречную осанку. Длинные узкие фалды, прямоугольными полосками спадали со стула, позволявшие ему выглядеть еще более эффектно. Безупречный облик пианиста подчеркивал уголок белого носового платка, едва выглядывающего из нагрудного кармана пиджака. Под фраком пианиста находилась сорочка с туго накрахмаленной манишкой со стоячим воротников с загнутыми углами, в рукавах сорочки скромные, но бросающиеся в глаза запонки с зелеными гранеными камушками. На отдельном стуле, придвинутого к роялю, разместились белоснежные перчатки, буквально резавшие своей чистотой глаза. Его безукоризненный фрак выглядел вызовом ко всем присутствующим, что совершенно не смущало пианиста, – он буквально растворялся в громких аккордах.

Песня рассказывала о нежных чувствах, и певица временами подходила к роялю и, воздев руки, обращала к нему зарифмованные слова любви, облаченные в музыку. Не следовало быть провидцем, чтобы осознать, – этих двоих связывает настоящее чувство. Вот так оно и бывает. За пределами ресторана в обломках валялся старый мир, новый еще не оформился, а музыкант и певица создали собственную вселенную, в которой им обоим было комфортно.

Поддавшись под чары двух влюбленных, все присутствующие в зале обратили свои взоры на сцену. Прекратился даже разбивающейся звук столовых приборов о фарфоровую поверхность посуды.

Несколько лет назад пианист в составе большого оркестра гастролировал по всему Советскому Союзу и по его признаниям – не осталось почти точки на карте, которую бы он не посетил. А певица, имевшая колоссальные вокальные данные, еще три года назад собиралась в турне по всей Европе. В ее небольшой каморке, где она проживала в последнее время, оставались от той несостоявшейся поездки несколько цветных афиш. Судьба переменчива, зачастую непредсказуема. И никогда не знаешь, что тебя поджидает за следующим поворотом. Девушка мечтала о славе, грезила о счастливой запоминающейся жизни, видела себя в свете юпитеров во время выступлений на лучших сценах Европы. А жизнь столкнула ее с жестокой реальностью и вместо предполагаемого оперного театра в Милане, ей приходиться выступать во второсортном ресторане.

Это была не просто красивая песня, – звучала трагедия двух любящих людей, чьи мечты расколотились в щепки, подобно утлому суденышку о скалистый берег во время шторма. Это были две звезды, встретившиеся случайно по непредсказуемой траектории. Одна – взлетающая, а другая почти прогоревшая. Видно им лететь дальше единой судьбой, поддерживая друг друга, как это делают побитые жизнью костыльники.

Посмотрев на отца, с интересом слушавшего пение, я невольно подивился его реакции. Для меня он оставался своеобразным камертоном, – обладавший абсолютным слухом, он не терпел ни единой фальшивой ноты. Всякий раз, когда он улавливал ошибку, то его губы болезненно сжимались, как если бы кто-то играл на его нервной струне. Сейчас он с довольным видом вслушивался в виртуозную игру пианиста, чьи гибкие и длинные пальцы с легкостью пробегали по клавишам, то усиливая, а то ослабевая звучание. Неожиданно его губы разошлись в довольной улыбке, и он произнес:

– Здорово они спелись. И уверен, что не только на сцене.

– Согласен, отец, – отозвался я, едва кивнув.

Отцу хотелось, чтобы я называл его “батей”. Именно так он обращался к моему деду, своему отцу. Слово “батя” было наполнено некой смысловой теплотой и вместе с тем в нем отсутствовала всякая сентиментальность. Но я решил поступить иначе – называл отцом. В этом коротком царапающим, емком и угловатом слове содержалось много металла. Помню, как напряглось и налилось строгостью его лицо, когда он впервые услышал от меня такое обращение. “Отец…” Потом ничего, смирился, даже привык. Ни разу не поправил. Мне и самому непросто было привыкнуть к этому казенному лишенному вязких эмоциональных окрасок слову, которое чаще встречается в книгах, нежели чем в реальной жизни. Но я имел право на такое обращение: отец меня не воспитывал. Особенно нужна была его поддержка в пору моего взросления, а где батя находился в то время, мне было неведомо.

Когда отец после долгих скитаний по необъятной нашей отчмзне ненадолго появлялся в нашей квартире, то он надевал театральную маску заботливого и строго родителя, которая совершенно не шла ни к его дорогому костюму из тонкой ткани, ни к лощеной внешности. После коротких родительских наставлений батя всегда произносил одну и ту же короткую, но емкую фразу: “Во всем слушайся маму”, после чего непременно запрашивал мой дневник. Мне приходилось подыгрывать его родительским чувствам, хотя актер из меня был никудышный: прикидываясь послушным ребенком, я приносил ему свой дневник, исписанный вдоль и поперек красными чернилами рассерженных учителей. Батяня старательно закрывал глаза на мальчишеские огрехи и неизменно добавлял: “Ты мог бы дисциплину подтянуть и получше учиться, – слегка подумав, добавлял: – Я вот очень примерным был и почти что отличником”. При этом его лицо оставалось неизменно серьезным, а глаза буквально вылезали наружу от избытка честности. Действительность была прямо противоположная: раза два его чуть не выперли из школы за драки, за что ему крепко досталось от строгого батюшки, но учился он и в самом деле неплохо.