Евгений Сухов – Цена неслучайного успеха (страница 2)

Петро остановился напротив серой совершенно неприметной двери с высоким деревянным крыльцом вымытым до блеска. Влажная поверхность половиц охотно ловила лучики солнца. Костяшками татуированных пальцев он постучал по серому деревянному косяку рваной дробью. Дверь сразу же гостеприимно распахнулась.

– Проходи, Женя, не стесняйся… Все-таки не чужой! – произнес крестный и устроился за небольшим дубовым столом, на котором стоял чайник.

Внутри помещения было просто и очень уютно. Стены сложены из толстых бревен и хорошо обтесанные, как бы тем самым визуально расширяя и без того немалое пространство. У противоположной стороны сарая стояла кровать, заправленная байковым одеялом. У смежной стены – два черных кожаных кресла, на дощатом полу растелена шкура медведя, на тумбочке перед кроватью стоял небольшой телевизор. С потолка свисал зеленый абажур, под которым ярко светила лампа, свет от которой забирался в самые дальние уголки.

Заметив мой пытливый взгляд (все-таки не каждый день приходится открывать для себя такие пространства), равнодушно произнес:

– Здесь и зимой не холодно, для этого все есть. Помню года четыре назад батяня твой ко мне наведался. – Широко улыбнувшись, показывая два ряда золотых зубов, не вдаваясь в подробности, которые, очевидно мне знать не полагалось, добавил: – Славно мы тогда с ним погудели, даже не заметили, что во дворе зима. Да ты присаживайся, чего у порога-то неприкаянным топтаться… Как там твой батяня? Давненько он ко мне не заглядывал.

– Я его тоже года полтора не видел, – присел на крепкий табурет с толстыми ножками.

– Отец мне поручил приглядывать за тобой. Хотя чего тут приглядывать… Ты и сам прекрасно справляешься. В обиду себя не даешь, на рожон понапрасну не лезешь. Все как и полагается пацану в твоем возрасте, может даже больше того… Этим ты на батю своего похож. Хотя, как духовный родитель, я должен какие-то нравоучения тебе давать, но если я начну этим заниматься, то, опасаюсь, что Жорке это очень не понравится. У каждого в этой жизни своя планида. Колючий, – обратился вор к худому мужчине лет сорока, – чафирчику нам организуй.

– Сделаю, Петро, – охотно откликнулся Колючий и, взяв зеленый металлический чайник с облупившейся эмалированной краской, налил в него воды из цинкового ведра, стоявшего в углу помещения.

Проводить электричество в сараях запрещалось. Случайно пробившаяся искра может спалить половину улицы, но видно для местообитания Петра сделали исключение. Колючий поставил чайник на плиту с раскаленной спиралью, который вскоре по-деловому загудел.

– Сколько тебе лет? – неожиданно поинтересовался крестный.

– Пятнадцать.

– Вроде бы и немного, – призадумавшись отвечал Петро, – хотя, с другой стороны, и немало! В эти годы я уже первый срок досиживал. Папка тебе об этом не рассказывал? – глянул он на меня испытывающе.

– Ничего такого не говорил.

– И правильно! – неожиданно широко заулыбавшись, добавил: – Для тебя я не лучший пример… Хотя с другой стороны, как говорят в народе: “От сумы и от тюрьмы не зарекайся”. Может водочки хочешь хлопнешь? Колючий, – повернулся он к напарнику, – доставай “Столичную”.

– Мне не нужно, крестный, – отклонил я предложение.

– Так ты что, совсем что ли не пьешь?

– Совсем.

– Ишь ты, как и твой батяня. Тот тоже поначалу водку не терпел… В армию мы его всей улицей провожали, так он даже рюмку не пригубил. Это сейчас он может ведро водяры выдуть и даже не пошатнется! Здоровенный бугай. Зато девчонок любил! Долго они по нему сохли. Томка такая была, говорил ей, как с армии вернусь, так женюсь на тебе. Он у нее первый был. Так и не дождалась… Потом решил в армии остаться и как то там все у него закрутилось. Значит ты спортсмен?

– Получается, что так.

– А чифир-то хоть будешь? Вроде бы он безалкогольный. Тот же самый чай, просто очень крепкий. Колючий мастер по завариванию чифира. Помню случай один… С красноперым он через кормушку разговаривал, а сам в это время чифир варил, так попка даже этого и не заметил.

Похвала Колючему пришлась по душе, – он расплылся в довольной широкой улыбке. Часть зубов у него отсутствовала, а то, что еще оставалась, потемнела от чифира.

– Было такое.

– Сколько заварки бросил?

– Как и полагается, пять полных ложек. Может еще чуток сыпануть?

– Не кипишуй! – одобрил Петро. – Молоток! Все как надо.

– Пусть чифирок немного настоится, а потом я его опять покипячу минуты две для верности. Потом окутаю его в телогрейку, как барышню в морозный день, и дам настояться еще пять минут, а потом уже можно и разливать.

– Чифирь – это дело! Если бы не он, так я бы и года у хозяина не протянул. А так сделаешь пару глотков и человеком себя чувствуешь, такое ощущение, что горы можно свернуть!

– Он же вреден, зачем его пить?

– Это кто тебе сказал такое? – невесело хмыкнул Петро, посмотрев на меня. – Если бы не чифирь, так многие из бродяг до конца срока бы не дотянули. Сия правда проверена ни одним поколениям сидельцев. Ты думаешь, что нас на кичи одними яблоками и апельсинами потчевают? Мы овощей годами не видим, не говоря уже о прочем. Так что листочки чая – главный поставщик витаминов для нашего организма. Еще и в башке гудит как от водки, что тоже важно… А вот похмелья никакого! Куда ни глянь – сплошные плюсы. Ну как там чифирок, наша радость, поспел?

– Знатно затомился, – губы Колючего разошлись в щербатой улыбке. Убрав телогрейку с чайника, он налил чифир в большую кружку и предложил: – Начинай, Петро.

Обхватив ладонями кружку, крестный, как если бы хотел согреть пальцы, совершил крохотный глоток.

– Славно зачафирил, самое то! Хорошо пошло, даже никакой горчинки нет. Хлебай, – вернул он Колючему кружку.

Сев за стол, Колючий некоторое время вдыхал сладостный аромат, а потом сделал небольшой глоток и довольно протянул:

– Кайф, что надо! До самого нутра пробрало!

– Передай чиграшу, пусть приобщается!

– Хлебай, чиграш, – с улыбкой произнес Колючий.

Взяв в ладони кружку, я вдруг обнаружил насколько она горяча. Странно, что Петро так долго выдерживал этот жар. Очевидно на севере его ладони крепко задубели от морозов. Отпил небольшой глоток, как и полагается, потом передал кружку крестному.

Как-то незаметно опустошили всю чашку. Пришло чайное опьянение, о котором мне приходилось слышать не однажды, от людей, предпочитавших чифир всем остальным напиткам, вот только испытал его сейчас впервые. Возникло состояние схожее с эйфорией. Невесть откуда появилось чувство, что тебе все подвластно и на свете не существовало дела, которое невозможно осилить. Досадным недоразумением проявлялась лишь боль в висках, но вскоре она как-то незаметно рассосалась.

Разговор, заладившейся во время чаепития, приобретал все более непринужденный характер. Даже Колючий с его короткими репликами представлялся глубоким и понимающим собеседником. А если пообстоятельнее вникать в его слова, то он и вовсе выглядел последователем Сократа.

Стены жилища украшали деревянные изделия, выточенные умелыми мастерами. Три иконы занимали правую сторону от входа, одна из которых “Нерукотворный Спас”, вторая – “Казанская икона Божьей матери”, а третья – “Святой Николай”. Происхождение икон не вызывало никаких сомнений, – смастерили их в местах заключения. В каждой иконе на заднем плане, окутанной дымкой, просматривался собор без крестов. Иконы были написаны на липовой доске, и мастер, изготовивший их, несмотря на некоторые отклонения от канонического церковного образа, виделся настоящим мастером.

Каждая икона была спрятана в великолепно исполненную застекленную божницу, символизирующую некий прообраз ковчега завета Иерусалимского Храма, с замысловатой резьбой и тонко выполненными фигурками на шкафчике. Сами по себе они являлись произведениями искусств, вот только увидеть такую красоту суждено не каждому, – своеобразный эксклюзив, сотворенный в тюремных стенах.

– Нравится? – неожиданно поинтересовался Петро, закуривая “Беломор”.

– Такая тонкая работа, такая вещь не может не понравится. Каждая деталь тщательно прописана.

– Знаешь, кто ее смастерил?

– Даже не догадываюсь.

– Кощун! Сначала воровал иконы в церквях и соборах. Потом его изловили… Как только он в хату попал, так его хотели в первый же день и придушить… Так бы и случилось, если бы я не вступился. В ногах валялся, просил простить его… Через неделю, как его закрыли, родители у него померли, а у него у самого ноги отнялись, ходить не мог. Его таким в больничку и доставили, а потом ничего… Как-то оклемался. Ходить заново учился… Вот такая была расплата за его кощунство! Он хорошим художником оказался. Художественную академию закончил. До кичи баб голых все рисовал. Покаялся во всех своих грехах, стал иконы писать. “Святого Николая” даже написал, – показал он на икону, – он ведь не только покровитель моряков и торговцев, но еще и раскаявшихся воров. А еще покровитель всех заключенных.

– А как “Божья Матери” здесь оказалась?

– Как же без нее? – Удивление крестного выглядело искренним. – Тоже главная икона. Перед этой иконой заключенные, это кто в бога уверовал, ежедневно молебны совершают. – Поднявшись, крестный подошел к небольшому шкафу, в которой стояла посуда, распахнул его и, взяв с полки серебряный крестик на тонкой цепочке, протянул его мне. – Вот, держи… Крест освященный. При крещении у тебя другой был, вижу, что не сохранился, но этот попрочнее будет. Или ты неверующий?