Евгений Сухов – Цена неслучайного успеха (страница 1)

Евгений Сухов

Цена неслучайного успеха

ЕВГЕНИЙ СУХОВ

ЦЕНА НЕСЛУЧАЙНОГО

УСПЕХА

Роман

Ч А С Т Ь I

ГАЗЕТНЫЙ ВАРИАНТ

Г Л А В А 1

РАЗГОВОР С КРЕСТНЫМ 1974 ГОД

В июльский день семьдесят четвертого года в дверь моей квартиры негромко постучали. Распахнув дверь, увидел у порога худощавого парня лет двадцати. Обратил внимание на его правую ладонь, на пальцах которой были выколоты “перстни”. Одно из них на безымянном пальце правой руки с большой короной, слегка заползающие на тыльную сторону кисти, свидетельствовало о том, что парень отбывал срок на “малолетке”, где пользовался немалым авторитетом. Во взрослой тюрьме обычно они составляют костяк блатных, входят в окружение смотрящего. Их называют “пацанами” – по распоряжению “смотрящего” они присматривают за “мужиками”, разрешают споры между заключенными, выполняют какие-то поручения.

Некоторое время парень взирал на меня с нескрываемым удивлением. Наверняка ожидал увидеть закоренелого бродягу лет тридцати с наколками по всему телу. А тут чиграш лет пятнадцати! В его карих умных глазах – сомнение, а потом, уяснив, что патрон не совершает промашек, лишь уточнил:

– Ты Женя?

– Да. А что?

– Я от Петра. Он хотел бы с тобой поговорить. – Заприметив на моем лице недоумение, тотчас добавил: – Он сейчас в домино на пару с Дядей Ермолаем режется. – Не желая более что-то уточнять, добавил: – Вместе пойдем, я тебя внизу подожду, – и тотчас сбежал по лестнице.

Завязав ботинки, я вышел следом.

Петро не появлялся в нашей квартире с тех самых пор, как мать рассталась с отцом. Хотя прежде он заявлялся к нам едва ли не ежедневно. Петро вообще был закоренелый домосед (исключение делал разве что для отца), но на то у него были весьма серьезные причины: будучи вором в законе, он находился под постоянным надзором милиции, всего его встречи тщательно фиксировались. Выезжал из Казани редко, лишь в крайнюю необходимость, – в этом случае за ним неизменно следовали оперативники, стараясь не упустить его из вида даже на минуту. О всех его передвижениях за пределами города было известно в мельчайших подробностях, а что тогда говорить о родном городе, где контролировался каждый его шаг. Особый интерес вызывали случаи, когда крестный шел на новые контакты. Появление в моей квартире Петра будет выглядеть удивительным для многих: для его ближайшего окружения, потому что по их мнению я не вышел рангом, чтобы общаться со столь именитым гостем; может насторожить милицию, весьма тонко разбирающуюся в табелях о рангах в уголовной среде (вреда, конечно же, мне не причинят, но на заметку возьмут). У кого действительно появление Петра в моей квартире может вызвать сдержанный восторг, так это у местной шпаны, для которых законный являлся безукоризненным авторитетом.

Мало кому было известно, что Петро и мой отец в молодости были лучшими друзьями, а вернувшись из Германии, он пожелал видеть его крестным отцом своего первенца. Уезжая в Питер, отец попросил присматривать Петро за мной. Особой опеки я не наблюдал (и была ли она вообще!), но порой в моей жизни происходили события, которое оберегали меня от многих неприятностей, что вполне могло походить на грамотную ненавязчивую заботу.

Выстраиваться казанские дворики стали в двадцатые годы, когда из деревень в город хлынула масса крестьян, чтобы работать на производстве – на фабриках, на заводах. Это были не просто казанские дворики, в первую очередь это было очарование старинных городских улиц, которые сумели пережить шестидесятые и не собирались сдавать свои позиции и в семидесятые годы.

Первому потоку прибывших повезло, – они заняли пустующие купеческие и буржуазные квартиры, хозяева которых успели разбрестись по всему миру. Вторая волна подошедших, заставила уплотниться, – там, где прежде обитала одна семья, теперь размещалось три, а то и поболее. Случалось, что прежние жильцы не желали покидать родительского крова, тогда в многокомнатной квартире им выделяли крохотный уголок, где они неспешно доживали свой век.

Для третьей волны, приехавших на рубеже двадцатых и тридцатых годов, площадей уже не хватало. Тогда под жилые помещения приспособили чердаки и подвалы. Новых жильцов ожидала бесконечно протекающая крыша и продавленный часто обваливающейся потолок. Если чердаки оказывались высокими, то их делили на две части, где нижняя доставалась жильцам, а вот верхняя всецело принадлежала многочисленным пернатым. Квартиросъемщикам приходилось засыпать и вставать под постоянное голубиное воркование. Птицы считали себя хозяевами чердаков и полагали (не без основания), что их права грубо попраны, а потому в знак протеста они порой устраивали по ночам “дружеские беседы”, напоминавшие самый настоящий птичий базар. В общем с птицами никогда не было скучно.

Бывало, что чердаки сносили, чаще всего из-за ветхости, а вместо них достраивали один, и то и два этажа. Из трехэтажного дома получалось пятиэтажное здание.

По мере расширения жилого фонда увеличилась потребность в сараях, где можно было бы хранить дрова и какие-то вещи, уже вышедшие из употребления, но которые жалко было выкинуть на свалку. Дворы застраивали двух и трехэтажными сараями, к которым пристраивали лестницы, а с внешней стороны сараев прикрепляли балки, на которые стелили половые доски, – получались вполне удобные дорожки с перилами, по которым можно было добраться до своего сарая.

Очень часто на крыше высоких сараев строили голубятни, откуда воркующие птицы вместе с голубятником могли обозревать окрестность на несколько кварталов вокруг, где было такое же сложное, не подчиненное никаким правилам архитектуры, нагромождение сараев.

Между дворами оставались лишь узкие переходы, которые называли проходными дворами или “проходнушками”, позволяющие сократить дорогу. Едва ли не в каждом дворе стоял стол со скамейками по обе стороны, часто сооруженный наспех и покрытой фанерой, но вполне пригодный для того, чтобы в выходное время рубиться на нем в домино.

Именно за таким столом во дворе нередко проводил время мой крестный. В жаркие дни он снимал с себя рубашку, оставаясь в одной майке, и его партаки1, выставленные на всеобщее обозрение, совершенно не смущали всех тех, кто играл с ним в домино, забивая “козла”. Глядя на его размытые временем наколки, можно было понять, что у него за плечами серьезная уголовная биография с тяжелыми статьями.

Его неизменным партнером в домино оставался худенький невысокого росточка, с виду совершенно неприметный человек, которого даже ровесники называли Дядя Ермолай. Он был старше Петра всего-то на семь лет, но, глядя на них, можно было подумать, что разница в возрасте между ними куда более значительная. Уж слишком очевиден был пиетет, с которым обращался он к Дяде Ермолаю. Причина состояла в том, что в шестнадцать лет Ермолай прошел Уфимскую детскую трудовую колонию № 2 при НКВД СССР, а когда его перевели во взрослую, то он закидал письмами военкоматы и административные учреждения с просьбами взять его на фронт, и в сентябре 1942 года Ермолай был призван Кировским РВК города Уфы в Рабоче-крестьянскую Красную Армию.

Уцелев в первом бою, когда половина батальона полегла в основании безымянной высоты, он заслужил право на обращение к нему “товарищ красноармеец” и был переведен в строевую часть. Шустрого щуплого мальца, без страха ползающего под носом у фрицев, заприметили и определили в разведроту, в которой он и стал полным кавалером орденов Славы.

Пикантность в их отношениях добавляло то обстоятельство, что крестный был вором старой формации, ревностно соблюдавший все воровские понятия, заложенные еще “нэпмановскими ворами”, одно из которых гласило: “Не брать из рук власти оружие”, а Дядя Ермолай по понятиям воров старой закалки являлся “ссученным”, – оружие принял. И совсем неважно, что он его взял, для того чтобы защищать от врагов отечество. Однако никто не слышал от Петра упрека в его адрес и уж тем более между ними никогда не возникало ссор. Вместе им было интересно, и они нескучно проводили время даже за пределами стола, выпивая по маленькой.

Однако война оставила на лице Дяди Феди заметные следы: на правой щеке у него был глубокий кривой шрам, – коварный осколок разорвал ее на две части, выбив три зубы; а на левой руке отсутствовал безымянный палец и мизинец, что не мешало ему раскладывать костяшки домино на изувеченной ладони.

Остановившись в двух шагах от стола, за которым играли в домино, я наблюдал затем, как законный и ссученный воры, объединившись в крепкую семью, отправляли в аут очередных нахалов, посмевших замахнуться на их королевский трон.

Заметив меня, стоявшего немного в сторонке, крестный одобрительно кивнул и, повернувшись к крепкому колченогому дядьке, сказал:

– Горыныч, доигрывай за меня.

Поднявшись, Петро вышел из-за стола, а колченогий расторопный дядька занял освободившееся место и тотчас принялся размешивать домино на гладкой фанере.

– Ну что, Дядя Ермолай, сыграем? – бодро поинтересовался он у напарника, забирая кости.

– Надеюсь, что не только сыграем, но и выиграем, – охотно отозвался в ответ Дядя Ермолай.

Вышли на улицу, прошли мимо магазина “Сельхозпродукты” подле которого стояла привязанная к забору лошадь. Сунув длинную морду в холщовый мешок, животина аппетитно хрустела сухариками. Вопреки ожиданию мы не свернули на узкую улочку, где в глубине двора находился двухэтажный пристрой, в котором проживал Петр, а повернули к сараям, разросшимися по обе сторонами от асфальтированной тропинке трехэтажными замысловатыми громадинами.