Евгений Шварц – Предчувствие счастья (страница 66)
3 июля 1954 г.
Обо все этом рассказывал учитель словесности совершенно правильно грамматически и совершенно на грузинский лад фонетически. Перейдя к критике современных преподавателей литературы, он с волнением, отчего грузинский акцент его усилился воистину анекдотически, стал их бранить, даже поносить за то, что никак не могут они отделаться от грузинского акцента: «Совершенно музыкального уха не имеют!» Порядки в городе были строгие. Отстав от своих, пустился я за ними вдогонку и перепрыгнул через газон. И тотчас же милиционер, к удовольствию наших, оштрафовал меня. И я был в таком, тщательно от самого себя скрываемом душевном состоянии, напряженном и полном предчувствия бури, когда мелочь, которую не ждешь, поражает тебя вдруг с неоправданной силой. Ты ведь приготовил себя к буре, а не к царапинам. Этот мелкий случай бессмысленно и тайно терзал меня до самого отъезда из Гори. На станции мы еще раз убедились в исключительности нашего положения. К этому времени появилась в республиканской газете заметка о приезде бригады ленинградских писателей. Сказалась и встреча наших бригадиров с первым секретарем. Пассажирский поезд ушел. Нет, не то — он должен был идти вечером, и не увидели бы мы пути через Сурамский перевал — один из самых прекрасных в стране. Вот я сонно бормочу нечто в стиле путевых записок. Короче говоря, нам разрешили ехать в дизельном поезде, в товарном дизельном поезде. Застекленный моторный или как там его назвать. Ведущий вагон. Подчеркнутая чистота. Машинист в белом кителе. И мы через застекленные окна кабины глядим на дорогу. Впрочем, Горев не глядит назло всем. Он все еще в гневе. Я испытал бы счастье, будь я спокойнее. Но и в этом состоянии раза два-три я был близок к счастью: «Не то предчувствия, не то воспоминания», о чем пытался написать в [19]46 году.
Писать ли о Грузии еще? Попробую завтра.
4 июля 1954 г.
В этот рейд наш повидал я великанские глиняные кувшины, зарытые в землю и стоящие возле ям-погребов, только что для них вырытых. Побывал я в деревне Свири, где нас потчевали красным вином из небольших кувшинов, зарытых возле древних каменных корыт, в которых давили виноград. И в земле открывался крошечный, доверху наполненный вином колодец, а на поверхности вина, лишний раз напоминая о его происхождении, плавали виноградные косточки. Дома в этой деревне, все больше двухэтажные, были оштукатурены и выбелены. Вдоль всего второго этажа тянулась деревянная галерея, заросшая виноградом. В правлении колхоза за длинным столом восседала сдержанно веселая, степенно веселая, грузински веселая компания. На столе, в отступление от обычных традиций, кроме четверти вина и сыра — открытые бухгалтерские книги, чернила, бумага. Увидев нас и первого секретаря райкома, пирующе-заседающие с достоинством приветствовали нас. Секретарь заговорил на своем родном языке с заседающими. Ему пространно отвечали. Налили в граненый стакан вина. Налили и нам. Карло Каладзе объяснил, что это ревизионная комиссия ревизует дела колхоза. Прихлебывая вино, секретарь райкома оживленно беседовал с комиссией и председателем колхоза. Вмешался в разговор и Карло Каладзе с искренним увлечением. При всей строгой своей вежливости наши хозяева не соблюдали очень часто одного правила: избегать языка, не знакомого гостю. Они и в Союзе на совещании о нашей поездке и в ресторане вдруг заводили веселый, оживленный разговор по-грузински, и мне чудилось, когда разражались они смехом, что отводят они душу, устав от тяжелого ярма гостеприимства и вежливости. И здесь, за широким столом в деревне Свири, я в который раз почувствовал себя в чужой стране. И, видимо, не я один. Когда мы уже собирались уезжать, Горев спросил секретаря райкома: «Неужели никто во всей деревне тут не говорит по-русски?» И секретарь быстро и не без раздражения ответил: «А ты укажи мне русскую деревню, где хотя бы один человек говорил по-грузински».
5 июля 1954 г.
Отсюда приехали мы ночью в Кутаиси. Заяц перебежал дорогу нашему автобусу, а шофер объяснил, что в Грузии они нам несчастья не принесут. И назвал какую-то птицу, которая приносит несчастье, если перебежит дорогу. И в самом деле — наше пребывание в Кутаиси оказалось не лучше не хуже, чем в Боржоми, или Гори, или Сестекони. Ночь. Крошечный садик, иссохший от жары. Душно. Горят разноцветные фонарики. На игрушечной эстраде играет грузинский оркестрик, а на ковре, под вой и свистки зрителей, занимающих четыре скамейки, — борются длинные, здоровенные парни. В последней паре — борец, известный всей Грузии, со своим учеником. Нет, дело обстояло скромнее, более соответствовало садику и печальному вою оркестра. Не известный всей Грузии, а известный в Кутаиси борец встретился со своим учеником. Учителю было за сорок. Обливаясь потом, отстаивал он свое преимущество. Но проиграл под вопли четырех скамеек зрителей. Тут уж совсем царила Грузия. Мы по горной, грунтовой, извилистой дороге поднялись в Гелаты — старинный монастырь. Перед входом под плитами похоронен был царь Давид Великий: так он завещал в своем смирении, чтобы прихожане попирали ногами прах грешника. Иконы в церкви были старинные, чуть ли не XII–XIII века, и, что удивляло, подписаны. Фамилии старинных художников, звучащие совсем не на современный лад, кончающиеся на «дзе» и «швили». В одном из притворов храма показали нам иконостас, которому цены нет, — эмаль на золоте. А с монастырского двора открывался вид на далекий Кутаиси. На горы за ним — чудеса. Но какие непрошеные, внезапно открывшиеся чудеса. Я не путешествовать отправился в эти горы. Нет. Меня занесло сюда в одной из праздничных кавалькад. Они пересекали эту озабоченную, живущую своей жизнью страну в разных направлениях, и наши пути то и дело пересекались с путями других кавалькад. И спустившись в Кутаиси, встретили мы кавалькаду Гольцева, Антокольского, Яшвили, Табидзе и многих других. За торжественным завтраком услышал я впервые речь грузинского писателя без малейшего акцента.
6 июля 1954 г.
Ездил сегодня в Ленинград на два часа. Нечем было дышать — такая душная, влажная погода. Редкие облака, потом небо очистилось, а все душно. Я думал о себе. Я узнал, что в Москве «Медведь» не пойдет и, по-видимому, окончательно. Колеблются и тут, у Товстоногова. Днем все эти новости трогали меня мало. А сейчас, вечером трогают. Но хуже всего это то, что операция Катюшина, которую делали в феврале, когда я так радовался ее возвращению домой, [оказалась неудачной]. И сейчас я не столько огорчен, сколько злюсь. И довольно об этом. Продолжаю рассказывать о Кутаиси. Итак. Мы встретились с кавалькадой Гольцева — Антокольского, и за торжественным завтраком выступил поэт Надирадзе. Мне казалось, что все грузинские писатели по-русски говорят одинаково. Сами же они делали различия. Считалось, например, что Карло Каладзе говорить застольные речи не может, а Табидзе — может. Почему? Кто их знает. Я считал, что разницы в акценте и запасе слов никакой. И единственный Надирадзе говорил по-русски великолепно. Много заметней, чем обычно грузины за торжественным завтраком. И, о чудо, услышал я забытый с древних-древних времен полный набор символических, нет, символистических понятий и выражений. Я наслаждался так, будто сама царица Тамара удостоила посещением наш чинный завтрак. Более или менее, но древняя история вдруг ожила, воскресла среди бела дня. Из Кутаиси съездили мы на курорт Цхалтубо. И уехали. На автобусе. До станции Самтредиа — если память не обманывает. Шофер все пил вино прямо из бутылки, угощали его артисты тбилисской оперы, едущие на гастроли в Поти. Мчались мы через деревни, переходящие одна в другую почти незаметно, проехали древний город Хони, проехали через еврейские поселения, которые самый опытный глаз вот так, с ходу, с автобуса не отличил бы от грузинских. Нам рассказали, что поселились тут они еще до разрушения Иерусалима и не ссорятся с соседями. Сжились. Не только не ссорятся, а зовут их посредниками, когда начинаются споры или ссоры между грузинскими деревнями. Мы были в незнакомой, новой стране, далеко от железной дороги.
7 июля 1954 г.
Такие города, как Тбилиси, я видел, а Гори и Кутаиси были и похожи, и непохожи на наши кубанские города. Во всяком случае — угадывалось общее. А сплошные заселенные сады — не хочется называть их деревни — и древний, и асфальтированный, и дикий, нет, не дикий, а недоверчивый, не по-европейски заросший зеленью, с пальмами на площади — были совсем неиспытанны, невиданны и неслыханны. Рассмотреть бы, да нет времени (перечитал и заметил пропуск. После слов — «с пальмами на площади» следует вставить слова: «город Хони»). Нет времени рассмотреть — шофер допивал вторую бутылку и гнал открытый автобус наш так, что мы стали переглядываться. Грузины же только посмеивались. Но доехали благополучно до Самтредиа (или Сестафони) и помчались на поезде уже вниз, в Рионскую долину, к городу Поти. И я у окна пытался понять и уложить по порядку свалившиеся на меня нечаянно, нежданно-негаданно чудеса. И чувствовал, что мог бы полюбить этот новый мир, если бы чувствовал хоть маленькую надежду на взаимность. Нет, я был чужой тут. И за богатством, вежливостью, гостеприимством то и дело угадывал я холодноватый взор в точности, как у Кешивалы. Мы проснулись рано утром в гостинице приморской, по всей своей наружности не нынешней, а прадедовской. Гостиница строилась в семидесятых или как в семидесятых-восьмидесятых годах — деревянная терраса, крыша которой являлась балконом во всю стену, во всю длину фасада. И такой же балкон, выходящий во двор. Цветущие кусты — незнакомые розовые цветы. Фиговые деревья. Выбеленные стены. Запах кофе. Плоский, непривычно плоский, а не взбегающий на гору приморский город. Здесь город отступил, не город — горы отступили, далеко синели подковой вокруг бесконечной долины. Впрочем, Адлер напоминал своими ровными улицами Поти. Только горы, туманные и синие, казались тут ниже, тесней окружали долину.