Евгений Шварц – Предчувствие счастья (страница 55)

6 мая 1954 г.

Она замирает, выпрямившись, как будто мой зов испугал ее, а затем бросается мне навстречу, повисает у меня на шее. Иногда не приходится окликать ее, она замечает меня, когда поднимаюсь я к даче. Тогда, как пушок, на легких своих ножках несется она мне навстречу. На полпути останавливается, словно не веря своим глазам, и, убедившись, что это я, еще прибавляет ходу. Владелица дачи, которую все звали «тетя Катя», одинокая, быстрая, деловая, взбалмошная, заметила, как встречает меня Наташа, как любит меня, и любовалась этим. Но высказывала чувства свои на особый лад. Внимательно глядя на Наташу, кричала она ей мужским своим баском: «Я твоего папу посажу в колодец!» — «А!» — вскрикивала Наташа отчаянно. «Что ты, что ты, она шутит!» — успокаивал я. Наташа взглядывала на сияющую от удовольствия тетю Катю. «Катя, ты шутишь?» — «Нет!» — «Говорит, не шутит!» — восклицала Наташа горестно и обнимала мои колени, чтобы спасти меня. И тетя Катя хохотала баском, довольная. Однажды привез я Наташе туфельки, которые очень ей понравились. Сидя в новых туфельках на качелях, Наташа разглядывала их, и тут тетя Катя побежала через двор. «Смотри, какие мне папа туфельки привез!» — сказала Наташа ей. «Ах, какой хороший твой папа! — ответила тетя Катя ласково. — Как он тебя любит!» И Наташу потряс непривычно мирный ответ ее мучительницы. И она сказала мне с удивлением: «Что говорит!» Но мы редко оставались с Наташей дома, когда я приезжал. Обыкновенно шли мы песчаными улочками, нет, одной улочкой, даже переулочком с разбросанными домиками — то они на холмике, то поперек дороги. Через полминуты-минуту озеро разворачивалось перед нами, с далеким синим леском на той стороне, с песчаной косой вправо, с берегами то чистыми, то в камышах. По дороге проходили мы мелкий заливчик, то соединенный с озером, то отрезанный песчаным перешейком. И в нем всегда плавало семейство уток, и мы восхищались утятами. В самом начале дачной жизни Наташа говорила меньше, чем могла. И все удивляла меня.

7 мая 1954 г.

После коротких вопросов или ответов она, по неожиданному поводу, произносила несколько связных фраз, которые казались мне целой речью, умиляли и веселили. Вот в один из первых приездов идем мы вдоль озера. На полянке возле дачи играет в одиночестве маленькая девочка. Наташа останавливает меня — я веду ее за руку — и с вежливым полупоклоном спрашивает: «Сколько лет?» — «Три», — отвечает девочка. «Как зовут?» — «Наташа!» — «Тоже!» — сообщает мне дочь удивленно. Некоторое время обе Наташи смотрят друг на друга молча. «Вытри ей нос!» — говорит мне сурово чужая Наташа. Я повинуюсь. Молчание продолжается. «Пойдем, дочка», — говорю я и беру ее на руки. И тут и происходит то, что я так люблю. Наташа, вежливо и старательно кланяясь, обращается к девочке с целой речью: «Пожалуйста! — говорит она. — Пожалуйста! Играйте тут на травке! Ждите нас. Пожалуйста!» В эту же прогулку, глядя на озеро, она спросила: «Зачем вода бежит к нам?» — «А ты скажи, чтобы она ушла!» — «Уйди, вода!» — приказала Наташа. И тут как раз подул ветерок, озеро подернулось рябью, словно пошло от берега. И Наташа встревожилась, огорчилась. Она подбежала к самому озеру и, присев на корточки, заговорила нежно: «Водица, что вы, дурочка, куда вы, я не ругаю, стойте!» В это лето наслаждался я прелестным зрелищем — постепенным расцветом человеческого сознания. Очень рано, познавая мир, стала искать Наташа общие законы. Вот срывает она цветок на лугу. «Это как называется?» — «Кашка», — отвечаю я. Наташа задумывается. Потом, сорвав какой-то желтый цветок, спрашивает: «А это макароны?» Я хохочу, и Наташа радостно хохочет за мной, угадывая, что я доволен ее вопросом. «Девочки мама как называется?» — спрашивает она. «Мама». — «А мальчика мама?» Однажды в жаркий день решили мы искупаться в озере. Пока снимал я рубашку, исчезла Наташа на миг из-под наблюдения, и этого оказалось довольно. Когда я нашел ее глазами, сидела она в озере, в воде по самую грудку, как в ванне. И притом одетая. В платьице, в сандалиях. Поняв, что поступок ее ужаснул меня, Наташа вышла из воды и стала убедительно, вразумительно утешать меня: «Не бойся, не бойся, там собак нету!» И, утешив, вернулась в воду. Была она в то лето куда храбрее, чем впоследствии. Боялась она только собак да еще темноты.

8 мая 1954 г.

Здесь же, на берегу, познакомились мы с Милочкой Книшевецкой. Была она немножко старше Наташи — в этом возрасте еще заметна и учитывается разница в два-три месяца. А трехлетняя девочка, например, та, с которой беседовала Наташа на лугу, показалась мне несколько даже излишне взрослой, загрубевшей, рядом с легчайшей моей двухлетней дочерью. С Милочкой Наташа, несмотря на разницу в возрасте, подружилась прочно, на несколько лет, пока обе не пошли в школу. При встрече радовались они обе, долго обнимались, как будто расстались давным-давно, да так оно и было в сущности. Для них время со вчерашнего дня было переполнено событиями, переживаниями, они успевали измениться, и вдруг — о чудо, старая знакомая! Милочка была прелестна — тоже темненькая, сложена поплотней Наташи, личико чуть скуластое, таитянское чуть-чуть. Дома занимала положение не менее значительное, чем Наташа. И ее родителям было уже за тридцать, и они все удивлялись, любовались и боялись за нее. Милочкин папа, большелицый, с бритой головой и густыми щетками черных бровей, и мама (нет, ей было, конечно, меньше тридцати), привлекательная, тоже чуть скуластая, но и тонколицая, — стали моими особыми знакомыми. Освещенными особым светом — светом дружбы наших дочерей, лета, озера, Разлива, любви к детям и страха за них. Милочкина мама была врачом, и мы часто говорили с ней о детских болезнях. И я говорил, что Милочка выглядит вроде бы надежнее Наташи, а она утешала меня тем, что Наташа худенькая, но крепенькая. И до сих пор, встречаясь, мы улыбаемся, и знакомство наше освещено все тем же светом, и говорим мы в сущности все о том же, что и двадцать лет назад. Позади дачи тети Кати стояла пристроечка, наподобие сарайчика, как раз над крутым спуском с холмика к озеру. У боковой стенки приспособлена была высокая скамейка. Слишком высокая. Думаю, что ветром вымело из-под нее песок. Однажды посадил я Наташу на эту скамейку, с которой никак она не могла спрыгнуть без моей помощи, а сам отошел шага на три и, грозя пальцем, приказал: «Сиди, сиди, сиди, сиди!» И Наташа, в беленьком платьице, из которого выросла за лето, сидела.

9 мая 1954 г.

Она сидела на высокой-высокой скамеечке, чуть сгорбившись, и глядела на меня весело, доверчиво улыбаясь, ждала, чем кончится игра. И я удивлялся и любовался ею. И ничего не произошло. Я снял ее со скамейки благополучно. Но эти несколько мгновений: ясный летний день, темная стена сарайчика, озеро, не столько видимое, сколько ощущаемое внизу, совсем близкое, доверчивая улыбка Наташи — все запомнилось, слилось в одно прочное, часто повторяющееся чувство. Чаще вспыхивает оно, когда беспокоюсь, болею душой за Наташу. Например, остро пережил я лето, скамейку, чуть сгорбившуюся двухлетнюю, легенькую, уцепившуюся руками за серую доску и доверчиво улыбающуюся Наташу, когда шел с Васильевского острова 1 марта, зная, что роды уже начались. Доверчивая улыбка Наташи вызвала еще и чувство ответственности. И я с ужасом думал, как мучается сейчас та самая девочка, что так весело поглядывала на меня двадцать три года назад. Но едва я пришел домой, как мне позвонили, что у Наташи родилась девочка, своя девочка. Однажды Кате ужасно захотелось взглянуть на Наташу. И она приехала в Разлив к тому времени, когда я должен был возвращаться в город. Так мы договорились. И мы с Наташей и ее няней пришли на станцию. В то время Наташа была острижена под машинку, налысо, как сама она называла (так решили на семейном совете, без моего участия. Вспомнили, что не стригли ее во время скарлатины) — но тем не менее Катя вполне оценила прелесть Наташиных глаз, легкость движений («как балерина»). Очень понравилась ей моя дочь. К этому времени мы с Наташей были так дружны, что уходить я мог только тайно, когда она заиграется. Иначе разражалась она неожиданным при ее мягкости и сдержанности, отчаянным, неудержимым плачем, не отпускала меня. На станции няня отвлекла ее внимание и увела. Но едва отойдя от станции, обнаружила она мое отсутствие и зарыдала в голос так громко, что замолчали пассажиры, ожидающие поезда, пошли взглянуть, что случилось. И Катя огорчилась и решила, что вернется в город одна. А я поспешил к Наташе. Она была уже на даче, играла, молча, на песочке, побледневшая, с припухшими губами.

10 мая 1954 г.

Взглянув на меня своими заплаканными, темными глазищами, Наташа как будто и не обрадовалась даже — так потрясена душа ее перенесенной бурей, она тихо пошла ко мне. Лето приближалось к концу. Однажды, проходя мимо Мальцевского рынка, увидели мы кукольную мебель — зеркальный шкаф, круглый стол, кресла, выпиленные из фанеры, покрашенные эмалевой краской. Продавал с рук, видимо, сам столяр, изготовивший весь гарнитур. Мы были при деньгах и купили все приданое. А потом прикупил я кровать, к которой Катюша собственноручно изготовила тюфячок, стеганое одеяльце, подушки. И все эти сокровища отвез я в Разлив. И Наташа, получив их в полное владение, долго молча в немом восторге ходила вокруг, то кресло в руки возьмет, то кровать разберет и снова накроет. И вдруг выражение тихой радости исчезло, и Наташа расплакалась. Богатство пробудило в ней неожиданные чувства. «Придет Милочка и будет просить!» — рыдала Наташа, прижимая к груди то шкаф, то креслице. Лето кончалось, и мы уехали с Катюшей в Липецк и приехали уже поздней осенью, и пришла зима, и прошла, и снова Наташе сняли дачу в Разливе. И в этой даче прожила она с лета 32 до 35 включительно. Четыре лета. Поэтому у меня нет таких отчетливых, друг от друга отделенных воспоминаний, как до сих пор. Дача была больше и стояла тоже над самым озером. Хозяин и хозяйка жили во втором этаже. Низ, вместе с Наташей, занимали Белогорские, артист, его мать, его дочка Танечка, чуть моложе Наташи, и его жена артистка Брегман. На дачу приехал я без всяких приключений, но все с теми же бутылками керосина. Места прогулок у нас изменились. То выходили мы с ней к чистому берегу озера, где стояли, неведомо зачем, высокие мостки, с которых Наташа бросалась в мягкий песок, то сидели на полузанесенном песком глиссере, играли в пароход. Мне нравилось очень место, вроде полуостровка, соединенного с берегом нешироким перешейком. Там стоял чей-то домик в густом лесу без забора — вода охраняла его. Сад был старый, деревья купались в воде. На этот полуостров мы не ходили, а только любовались на него. Был другой полуостров.