Евгений Шварц – Предчувствие счастья (страница 56)

11 мая 1954 г.

Этот широко и далеко вдавался в озеро. Двухэтажный старый серый дом возвышался посреди полуострова. Был дом этот подремонтирован, что было заметно — свежие доски желтели среди древних. На мачте, посреди его крыши, вились по ветру флажки, целый набор флажков, а у пристани, недалеко от него покачивались белые яхты. Все вместе было для меня ново — полуостров, дом с флажками, плоский, плоский берег, водная гладь без волн, без течения, подернутая рябью. Вывеска на столбе сообщала, что здесь помещается яхт-клуб. Наташе исполнилось три года, но и мой взгляд на этот возраст изменился. Мне она никак не казалась очень повзрослевшей. Разве только поумневшей. За зиму я привык к тому, что Наташа говорит длинными и связными фразами. Вот она играет, укладывает спать куклу и вдруг вскакивает и бежит к игрушечному своему телефону. И происходит следующий разговор: «Алло. Здравствуй, Милочка! Да что ты говоришь! Какой ужас! До свидания, Милочка!» И, подбежав ко мне, Наташа рассказывает: «У Милочки и папа уехал, и мама уехала. Няня сама зарабатывает, сама на рынок ходит». Воображение у нее все время играло. Но вместе с воображением развилась и боязливость. Однажды вечером знакомая строгая старуха, которой Наташа сказала: «У вас муха на лбу», — рассказала к случаю басню «Пустынник и медведь». Рассказ она вела привычно строгим голосом, сурово глядя на Наташу. И к концу повествования заметил я, что дело плохо. Наташа, замерев и широко открыв огромные свои глазищи, не мигая, глядела на старуху. Усваивала только сюжет: друг нечаянно убивает своего друга, разбив ему голову камнем. Я попробовал вмешаться и, мигнув старухе, смягчил историю, сказав, что медведь поцарапал пустынника. «Нет, убил» — поправила меня старуха негодующе, потрясенная моей безграмотностью. К моей радости, Наташа выслушала старуху спокойно, и я пошел укладывать дочку спать. Она разделась, улеглась — и тут гроза разразилась. Неудержимо, отчаянно рыдая, воскликнула она: «Какая глупая сказка, ой, ой, боюсь!» Я умолял Наташу успокоиться, доказывал, что старуха все перепутала, что медведь вызвал доктора и пустынника спасли.

12 мая 1954 г.

«Вот это умная сказка!» — соглашалась со мной Наташа, но тут же, плача еще отчаянней, кричала: «А та какая глупая! Ой, ой, у меня медведь прячется под кроватью». К счастью, тут вернулась домой мама и так строго и отрезвляюще прикрикнула на дочку, что Наташа сразу отрезвела. С мамой за эту зиму образовались у Наташи любопытные отношения. Иной раз Наташа уговаривала ее, как старшая. Однажды попыталась она даже объяснить маме, что я не такой уж плохой человек. Сидя рядом с мамой, лежащей на тахте, довольная тем, что и я тут и что Ганя относительно мирно настроена, она показала ей на меня: «Смотри-ка, смотри!» — «Ну?» — «Это батька». — «Ну и что?» — «Он хороший!» — «Не хороший, а обыкновенный». Наташа пожала плечами и, повторяя интонацию, чуть армянскую, своей бабушки, сказала рассудительно и укоризненно: «Что говорит!» Вот мы собрались с Наташей гулять. Натянули рейтузы, надели, застегнули шубку, завязали шарф, и вдруг дочь вспомнила: «По маленьким делам». Ганя вспыхнула: «Это издевательство! Одевали, одевали — и опять раздевать! Потерпишь!» Наташа бросается к маме и начинает убеждать ее, как маленькую: «Что ты, мамочка, как можно, ведь это вредно, мамочка!» Но когда Наташа пробовала капризничать, достаточно было маме прикрикнуть, и Наташа трезвела. Впрочем, капризничала она редко. Как это случается в шумных семьях, она рано привыкла держать себя спокойно и сдержанно. Чаще овладевал ею страх вроде того, о котором я рассказал. Но к этому времени появился у нее еще один страх, который был у нее и в прошлом году, но в умеренной степени. Ей сделали уколы противодифтерийной сыворотки. Нет, прививку сделали. На беду заключалась она в трех уколах. И как трудно было затащить Наташу к врачу! После второго укола, когда убеждали мы Наташу, что доктор только посмотрит, а укол был все же сделан в третий раз, как обиженно рыдала она, повторяя: «Зачем вы меня обманули?» Но это все я рассказываю о зиме. Летом я приезжал к Наташе в Разлив обычно на несколько часов. Я укладывал ее спать, причем колыбельная песня сильно развилась. Начиналась она так: «Жила-была Травушка, Травушка-муравушка, захотела башмачки, прибежала в магазин».

13 мая 1954 г.

Дальше пелась в тридцать втором году еще относительно короткая песенка, все время дополняемая Наташей. Заключалась она в том, что девочка по имени Травушка-муравушка приходила в магазин, а продавец отвечал ей, что для травушек нет у него башмачков. Девочка возражала, что это у нее имя такое, а на самом деле она обыкновенная девочка. И продавец просил прощения, и все дело кончалось на этом. История эта была, в сущности, только вступлением к старой песенке: «Уходи скорей, мороз...» — и так далее. Пока Наташа спит, бродил я по Разливу или беседовал с матерью Белогорского, степенной вдовой петербургского адвоката, властной рукой ведущей свое хозяйство. В Разливе в те годы бывал я всегда с душой, открытой всем впечатлениям, и поэтому некоторые рассказы Белогорской-бабушки запомнились, как бы пережитые. Особенно один, о том, как она с мальчиками жила на даче в Финляндии. Они снимали островок, да, да, целый маленький остров на шхерах. Владелец усадебки переезжал в город, и они оставались полными хозяевами. Море, сад, пристань. Каждый вечер к островку приставал пароходик, хозяин брал корзинку, записку с перечислением необходимых закупок и деньги. Не хозяин, а капитан. И утром выгружал корзинку с продуктами, счетом и сдачей. Бабушка рассказывала, а я так и представлял себе ее молодой и ее мальчиков — счастливых и веселых — еще бы, хозяева острова. Танечка, внучка, в то лето еще не разговаривала почти, беленькая, розовая, светлоглазая, не то все думающая о своем, не то дремлющая. Когда Наташа просыпалась, обе девочки усаживались на стеклянной маленькой терраске завтракать, и Белогорская-бабушка кричала властно: «Ешь! Глотай! Опять она держит кусок за щекой! Что это за существо! Глотай». Наташа тоже ела не слишком охотно. Тут воздействовали не приказания, а сказки. Бесконечно рассказывал я Наташе, непременно одно и тоже: как мальчик Петя глядел из окна вагона, и ветер сорвал с него шапку, и что из всего этого вышло. Сказку эту любила Наташа не меньше колыбельной песенки, и росла она тоже года три, обрастая подробностями, которые сочиняли мы вместе.

14 мая 1954 г.

У Наташи была особая повадка — слушая, она словно забывала все вокруг, смотрела прямо в лицо и ела, сама того не замечая, то, что клали ей в рот. И вот под мои рассказы, под властные окрики бабушки Белогорской: «Не держи за щекой! Глотай!» — к чему Танечка относилась вполне хладнокровно, мечтательно глядя за окно, — завтрак приходил к концу. В этом году появилась у моей Наташи подруга, тоже Наташа — Бабочкина. Тут дружба образовалась совсем не такая спокойная, как с Милочкой. Девочки, случалось, и спорили и ссорились: тощенькая, быстренькая, своенравная Наташа Бабочкина легко вспыхивала и обижалась. Впрочем, в [19]32 году это еще только намечалось, обе они в это лето большей частью играли мирно. Наташа Бабочкина, по впечатлительности, легко заражалась Наташиными чувствами и встречала меня так же восторженно, как моя дочка, а вскоре стала называть меня папой. Когда ее спросили однажды: «Разве может быть у девочки два папы?», то она ответила: «Ведь есть папы, у которых две девочки. Почему же не может быть девочки, у которой два папы?» Заболевала Наташа в те времена бурно. Температура сразу вскакивала почти до сорока. Врач говорил первые два-три дня, что картина неясна, что и подтверждалось впоследствии: на третий день температура падала, и так и оставалось неясным, чем переболела девочка. Но всегда это пугало. И, приехав по зову бабушки и застав Наташу больной, я по ее просьбе остался ночевать в Разливе. Наташа спала беспокойно, дышала часто, и я боялся, что это признак воспаления легкого. Но под утро она вспотела так, что мы ей меняли рубашку, и когда с первым поездом приехала Ганя, которая в тот день, точнее, в ту ночь играла, у Наташи была уже нормальная температура. И я вернулся в город. Жили мы тогда на Литейном, 16, в четвертом этаже. И я еще издали увидел, что наше окно с еще, вероятно, дореволюционным цельным стеклом открыто и Катюша сидит на подоконнике, ждет меня. Беспокоится. В те годы жили мы совсем близкой жизнью. Когда зимой уезжал я недели на две в Москву, Катюша добыла где-то деньги и с переговорной позвонила мне.

15 мая 1954 г.

И услышав мой голос, чуть не заплакала и так, дрожащим голосом, и говорила со мной все три минуты, пока наше время не истекло. И домой возвращалась пешком, все деньги ушли на разговор с Москвой. И когда я летом ездил в Разлив, она часто провожала меня на станцию, а когда я возвращался, всегда ждала у открытого нашего окна с цельными стеклами. И в ту ночь, когда остался я ночевать у Наташи, чего только не передумала Катюша, до сих пор вспоминает эту мою поездку. И, увидев меня, бледная, замученная, она даже не помахала мне рукой. Нет, не то пишу. Она даже не улыбнулась, а только помахала мне рукой. В другой раз остался я ночевать в Разливе по причинам более спокойным — бабушке зачем-то понадобилось в город. И я уложил Наташу и долго сидел у окна, удивляясь тишине. Мы жили тогда в самом шумном месте города. Трамваи, сворачивая с Кирочной, взвывали, орали машины, шумел народ, играли оркестры, и все эти шумы сливались иногда в один, и я не шутя думал, что вот и сам дьявол подает голос. На даче же было тихо до звона в ушах. Уже глубокой ночью Наташа встала на кроватке, держась за перила, не открывая глаз, позвала меня: «Боюсь, боюсь, собаки, собаки, возьми меня к себе». Закопошилась, завертелась, устроилась ко мне поближе и уснула так глубоко, что когда я уложил ее обратно, то она и не шевельнулась. Утром из умывания устроили мы целую игру — умывались из игрушечной лейки. Днем разговаривал я с кем-то в глубине двора и вдруг услышал отчаянный Наташин плач. Я побежал к ней что было сил. Выяснилось, что они просто не поделили что-то с Наташей Бабочкиной. И несколько раз в течение дня потом спрашивала у меня Наташа: «Почему ты так бежал? Потому что я заплакала?» И, получив подтверждение, улыбалась, очень довольная. К этому времени говорила Наташа все, только слова посложнее произносила скороговоркой и несколько в нос, словно для того, чтобы затушевать, приглушить ошибку. Однажды большой компанией пошли мы гулять: Танечка с няней, Наташа с няней, по пути присоединились нянины подруги. Путь избрали мы необычный — к станции, потом левее лепрозория, в лесок.