Евгений Шварц – Позвонки минувших дней (страница 6)
4 июля 1950
Живу беспокойно, чувствую себя неладно, как в промокшей одеже под бесконечным дождем на бесконечной дороге, а записи ничего не говорят... Я от желания быть точным и не точен, и ничего не успеваю рассказать. Итак — время состоит из неделимой бесконечно малой частицы, непрерывно заменяемой новой. Может быть, есть часы, дни или века... Вчера видел огромную, вероятно, двухсотлетнюю липу в Михайловском саду. Она подломилась на высоте в сажень от земли и, рухнув, повисла ветвями на соседнем дереве. Еще какие-то части коры расщепленного ствола соединяли ее с землей. Листья были свежи, дерево не знало, что обречено. Неделимая частица настоящего времени, возможно, заменяется прерывно?
5 июля 1950
Это стихотворение я начал писать вчера ночью, вспомнив дерево, двухсотлетнюю липу, которую видел в Михайловском саду. Утром все возился с ним. Давно забытое наслаждение.
9 октября 1950
Невский проспект многолюднее, чем до войны. Все служат. Час дня — время как будто такое, когда человеку полагалось бы трудиться, но по случаю солнечной погоды толпа движется сплошным потоком. Много хорошо одетых мужчин, рослых и сытых. Очевидно, актеры музыкальной комедии, музыканты-эстрадники. Они, вместо того чтобы толочься в коридорах своих служб, гуляют по солнышку. Столь же ухоженных особей поставляет филармония и радио, расположенные здесь же, на параллельной Невскому улице Ракова. Но все же их меньшинство. В основном толпа не гуляет, а движется несколько замедленно, потому что ей тесно. Панели сужены, а на мостовую не пускают милиционеры. Весь Невский покрашен заново в светлые тона. Леса только что сняты. Улица кажется приодетой, но основная толпа сурова, одета в темное или темно-серое. Но глаз мой радуют две особенности толпы этого года: люди сыты и, несмотря на любовь Ленинградодежды к немарким цветам, приодеты. Как скучно писать с натуры. Какие унылые задачи я себе ставлю! Самую чуточку приврать — и уже все осветилось бы. Я перестаю видеть правду, когда начинаю стараться писать только правду, и она выступает передо мной отчетливо, когда я принимаюсь сочинять. Вообще, сегодня я пуст, потому что много писал.
11 октября 1950
Дела очень плохи. Денег нет, и, очевидно, в пятницу я их не получу. Сегодня смотрел в Новом театре пьесу Люфанова «Жигули»[41]. Попробую продолжить описание Невского. Перед многими магазинами стоят ларьки, или хорошо оборудованные тележки с застекленными полками, или столы — на этих последних торгуют только книжками или театральными билетами. А в ларьках и на тележках — виноград, груши, арбузы, папиросы, булки, яблоки. А народ все течет лавою. Вот инвалид с палкой шагает, загребая правой ногой. Вот старуха в детском полупрозрачном голубом дождевом плаще из пластиката, в руках — плетеная сетка с капустой и картошкой. На многих встречных женщинах такие разноцветные плащи и все больше не по росту. Что толпа эта спешит, несмотря на плавное свое течение, доказывают и магазины. Если некоторые задерживаются у ларьков и тележек, то магазины кажутся пустыми рядом с плотно набитыми панелями. Их время прошло. Хорошие хозяйки толпятся у дверей до 9, до открытия; сейчас, после перерыва, у прилавков случайные покупатели. Впрочем, много народа в фирменном магазине Главмяса между Садовой и ул. Пролеткульта. Давка и в бакалейном отделе гастронома в бывшем Елисеевском доме. А в промтоварных совсем тихо. Их время — воскресенье. Сюда ходят семьями, когда все свободны. Но это уже рассуждения, я поставил себе задачу говорить только о том, что вижу. На ограде Сада отдыха — огромный плакат эстрадного театра. Во многих витринах вдруг видишь знакомые и вместе с тем незнакомые лица — это рекламы театров, это старые знакомые в новых ролях. И недаром столько плащей! Вот уже и нет солнца. Накрапывает дождь. Еще одна особенность дневной толпы на Невском: это люди среднего возраста, дети и старики. Молодежь учится, сидит в вузах. Ну вот и все. У Тамары Сезеневской в воскресенье утром родился сын[42]. Вот единственно хорошая новость.
12 октября 1950
Сегодня я пошел в центральную базу туристов[43], или на центральную станцию, забыл точное ее название. Час дня, как во вторник, когда я начал свои попытки писать с натуры. Но погода дождливая. Невский проспект кажется теперь деловым. Спешат синие, красные, голубые плащи и темные произведения Ленинградодежды. Улица Плеханова. Барклай-де-Толли. От погоды и тоски мне памятник кажется безобразным. Слишком много тут отяжелевшего, пожилого человека. Никакая бронза, никакой постамент не сделают живот, затянутый в мундир, торжественным. Вот отчего так охотно ставят вместо фигуры в рост — бюсты или аллегорические нагие группы в драпировках, а не в штанах и сапогах. Вспоминаю, что в своих воспоминаниях Мертваго сказал о Барклай-де-Толли, что тот был умен, честен, талантлив, но характером походил скорее на вдову министра, чем на министра, да еще военного. Помню, как обрадовала меня эта шутка, единственная во всей строгой книжке, и как понравился мне сам тихий и деликатный министр среди солдафонов. Но вот трамвай пришел все-таки, и я доехал до улицы Плеханова. В доме шестьдесят помещается вышеупомянутое учреждение. Во вторник я был там в первый раз вместе с Кошеверовой и Тамарой Жежеленко. Для сценария о детях-туристах, который я собираюсь писать, устроена была встреча с директором детской туристской станции и с директорами баз, приехавшими в Ленинград на слет или в гости — я не выяснял. Я узнал необыкновенно много интересного. Слишком много. Всегда, когда касаешься настоящего материала, то все благодаря подлинности своей кажется одинаково полноценным. Сегодня я попросил сотрудниц станции дать мне дневники и стенные газеты. Экспедиция на плотах по реке Оредеж показалась мне самой подходящей для фона будущего сценария. Я прочел пять их стенгазет, дающих полный отчет о поездке. Написаны они толково и, как подобает отчету, — отчетливо. Просидел там почти весь день. Записал все.
13 октября 1950
Сегодня, как я и предполагал, денег пришло мало, пятьсот рублей. Не только что долгов не раздать, а и не дожить до новой получки. Давно меня так не зажимало. Тем не менее день прошел до того людно и шумно, будто праздничный. Одних гостей перебывало пять человек[44]: Таня Чокой, Таня Герман, Кошеверова, Уварова, Колесов. Телефон звонил непрерывно и все по делам малоинтересным. Это вечером. А днем я был в управлении, где получил причитающуюся мне вышеупомянутую сумму денег. Затем вместе с Чирсковым отправился в райком партии. Куйбышевский райком. Куда мы, беспартийные, были приглашены на обсуждение репертуарных планов театров данного района. Мы представляли секцию. Я в первый раз присутствовал на заседании бюро. Продолжалось оно три с лишним часа. Вивьену досталось за беспечность[45], Бурлаченко — за недостаточно быструю перестройку театра, Чирсков поссорился с Коркиным, и все это было интересно и ново для меня. Выступления были, во всяком случае, деловые. Придя домой, я застал у нас Таню Герман. В дальнейшем пришли и остальные гости. Звонила Берггольц, звала меня и Колесова к себе, но уйти было невозможно. Около часа гости разошлись. Все думаю о сценарии и не знаю, как его строить, чтобы не перегрузить и не переоблегчить. Почему-то, когда я был в Новом театре, меня до тошноты раздражал поддельно простой актерский тон. А впрочем, попробуем. В кино актеры научились разговаривать по-человечески. С понедельника уже мы тут, и я устал с непривычки. За один только сегодняшний день я перевидал больше народу, чем в Комарово за месяц, а подумать удалось только сейчас, в два часа ночи, да и то голова как в тумане. Обычная городская история: каждый день занят с утра до вечера, проходит год — и видишь, что ты ничего не сделал. Завтра мечтаю уехать, хотя не знаю, что делать с деньгами: надо платить за дачу за последний квартал, надо платить за телефон, молочнику — просто беда! Я отвык сидеть без денег.
14 октября 1950
Я один в городской квартире. Катюша уехала в Комарово двенадцатичасовым поездом, а я проводил ее, зашел в Союз, потом к Тане Герман, потом в магазины и домой. Сейчас половина третьего. Пятнадцать минут назад я позвонил Кате, узнал, что она доехала благополучно, зажег газовую колонку, вдруг звонок: «Вас вызывает Комарово». Я испугался. И тут же слышу радостный Катюшин голос: «Мы выиграли тысячу рублей!» Вот чудеса-то! Теперь мы обернемся. В четыре у меня заседание, после чего и я надеюсь выехать в Комарово.