Евгений Шварц – Позвонки минувших дней (страница 7)
21 октября 1950
Ну вот и проходит пятьдесят четвертый день моего рождения. С утра Катюша и Мотя[46] за работой. Точнее — со вчерашнего дня. Катюша обожгла себе палец вчера, когда пекла листы для наполеона. Потом уронила один из листов на пол, и он рассыпался на куски, которые съела Томка робко, не веря своему счастью, потому что до этого всякая [ее] попытка обнюхать тесто пресекалась. Потом Мотя роптала на то, что мы приобрели цыплят неощипанных. Когда их ощипываешь, то перо выдирается с кожей. Я видел тревожные сны. Проснулся — и первое, что услышал, — ворона кричит, а первое, что увидел, — дождь идет. Смутное ожидание счастья исчезает, хотя все домашние поздравляют меня. Пишу до половины второго, после чего мы идем встречать Кошеверову. Она читает мне отрывки из дневников ребят-туристов для сценария. Получаю телеграмму от Елены Александровны[47], говорю с нею по телефону, узнаю, что она приедет в половине шестого. Идем в начале четвертого с Надеждой Николаевной за грибами в лесок по дороге к поселку академиков. Грибов неожиданно много — сначала только сыроежки. Потом начинают попадаться моховики. День серый, холодный, но грибов все больше, и мне делается веселей. Минуем проволоку, ищем грибы на склоне горы, спускаемся к маленькому озеру, или пруду, с островком, на котором растет береза. Желтые листья на березах даже в серый день кажутся освещенными солнцем среди темных елей. (Дня два назад видел на склоне оврага березу. Листья ее осыпались на лапы растущих у ее подножия елок. Светило солнце. Казалось, что елки украшены.) От озера снова поднимаемся вверх, и я нахожу белый гриб! Сетка с грибами полна — маслята, моховики, сыроежки, горькуши. Приходит Пантелеев[48]. Глубоко задевший меня разговор о пьесе «Медведь», которую я дал ему почитать вчера. Задело меня то, что он сказал: «В пьесе,
22 октября 1950
О пьесе Пантелеев может говорить, что ему угодно, а я с этим могу соглашаться или нет, я могу огорчаться — никто не любит, когда его бранят, но как он осмеливается говорить обо мне! Можно говорить о невыносимых, угрожающих общественному благополучию недостатках человека, вразумлять, отрезвлять, обличать, но и он, и я знаем отлично, что ничего подобного нет у меня. Он посмел сказать это только потому, что считает меня слабее, чем я есть на самом деле. Потому что я с ним обращаюсь бережно. Потому что он, как все почти, груб с близкими, со своими, словом, с теми, кого не боится. Я с моим страхом одиночества надеялся, что нашел друга. Как всегда в таких случаях, я забыл, что защищаться следует непрерывно. И вот получил весьма вразумительное напоминание об этом. Елена Александровна провела день у нас. Днем мы ходили с нею и с Катей за грибами. Катюша нашла белый гриб и очень обрадовалась, потому что она загадала: «Найду белый гриб, значит, все будет хорошо»... На душе беспокойно, работа не ладится. Я пошел погулять в одиночестве. Холодно. Луна просвечивает сквозь тучи, но тем не менее идет дождь. Лето и осень холодные, но зелени больше, чем в прошлом году. В нашем саду на сирени еще все листья целы, цветет табак, цветут георгины, маргаритки, ромашки, гвоздики. К моему рождению Катюша срезала столько цветов, что в вазах, кувшинах и кружках они заняли весь стол на террасе. (Их держали там в ночь на 21-е, чтобы они не завяли.)
24 октября 1950
Проснулся утром — вот радость-то! Небо чистое, тихо, тени на траве, иней. Входит Катя, с нею чихающая от радостного волнения Томка. Три градуса мороза. Работаю и в первом часу замечаю, что на юго-востоке небо заволакивается тучами. Они еще стоят низко, но к трем, ко времени обычной моей прогулки, солнце исчезнет. Мне жалко терять редкое утро. Иду в грибной лесок, по дороге к академикам. Спускаюсь к озерку и замечаю с горечью, что на овальном островке посреди него не одна береза, как я писал по памяти, а три — и еще какие-то деревья, как будто ольха. Уцелевшие грибы замерзли, покрылись инеем. Попадались мне одни поганки. Солнце, небо синее, и мне кажется, что все будет хорошо. Тем не менее совесть мучает меня, и я возвращаюсь домой. К трем, как я и думал, все небо заволокло тучами, подул ветер. Иду в лес, беру Томку. Иду сначала по дороге к озеру. Тихо так, что звенит в ушах. На широкой дороге — ни души. Сворачиваю в просеку налево от дороги. Иду по этой просеке, и она приводит меня к болоту. Поворачиваю, иду лесом и вдруг, о счастье, — вижу белый гриб. Рядом второй, крошечный, поднял голову из мха. Точнее, показал темя. Немедленно прогулка как таковая прекращается. Я не бреду куда попало, а ищу. Но нахожу всего три моховичка и прощаюсь с грибами, больше их в этом году не собирать. А Томка рыщет по лесу, как пьяная, глаза безумные, язык на боку, несколько минут я считал, что потерял ее. Но мы благополучно возвращаемся домой, уже у самой цели выдержав бой с черным котенком. Победили, и вот я записываю ту часть дня, что провел в Комарово. Через десять минут надо идти на станцию. Сегодня сад перевели на военное положение. Вырыли георгины и клубни их спрятали, срезали гвоздику. На душе смутно. И в город ехать не хочется, и здесь оставаться неохота. Будни. А начался день, как праздник, из-за ясного неба.
5 ноября 1950
Если бы записывать все, что услышишь за день, записывать точно, то хоть на целый роман хватит материала. Вот Сильва рассказывает о Лизе[49]. Лиза училась вместе с Володей Лифшицем и Шефнером в школе на Васильевском острове. Кончив школу, поступила в университет, на ассиро-вавилонское отделение. Оттуда пошла на войну, была машинисткой в штабе. Одних военных ее приключений довольно, чтобы написать книгу. Все пережила она: от смешных приключений до того страшного дня, когда послали ее за машинкой, оставленной в «Виллисе». Вернувшись, застала Лиза весь штаб мертвым. Прошла она весь путь до Берлина и демобилизовалась. И влюбилась в бывшего своего соученика с фамилией славной в истории путешествий. Но насколько был деятелен, ясен и смел предок, настолько сложен, молчалив и боится мамы потомок. Бедная, одинокая, самоотверженная, ефрейтор в отставке Лиза не понравилась маме, и восточник-доцент не посмел жениться на ефрейторе. Но он стал приходить к ней. От субботы до понедельника. И вот однажды он не пришел. Тогда Лиза легла в кровать и умолкла. Зашла к ней одна соседка по коммунальной квартире. Потом другая. Лиза молчит. И не ест. В субботу она не поужинала. В воскресенье утром не позавтракала, а днем не пообедала. Соседки пошли к квартуполномоченному и сообщили, что Лиза объявила голодовку. Огорчился квартуполномоченный. Пошел к Лизе: «Вы почему не едите?» — «Отстаньте! У меня болит живот!» Квартуполномоченный известил о горестном событии квартального. Квартальный (это было уже в понедельник днем) пришел и сказал: «Гражданка! Я не могу допустить, чтобы в моем квартале люди умирали с голоду». «Отстаньте. У меня живот болит!» — ответила Лиза. «Когда у человека болит живот, — ответил квартальный, — он ест бульон или рисовый отвар, а не лежит без движения». Все это Лизу тронуло, она почувствовала себя менее одинокой и сказала: «Ладно уж, встаю».
14 ноября 1950
К трем часам снег исчез, как будто его и не было. Я спустился к морю и увидел, что берег, который я считал исчезнувшим до весны под снежным покровом, вдруг освободился, желтеет, как ни в чем ни бывало, песком поблескивает, камнями. И море освободилось ото льда. Но по берегу, шагах в пяти от воды, вырос вдоль моря на песке ледяной вал из битого подтаявшего льда вышиной по грудь человеку. Я взобрался на этот вал — держит. Томка у нас невестится, двор полон собак. Один из женихов, каштановый Музгар, средних лет крупный пес с поддергивающимся ухом, преклонение перед невестой частично переносит и на нас, ее хозяев. Во всяком случае, куда бы я ни шел, Музгар идет следом. По всей видимости, он из природы лаек, чистокровный, хорошо воспитан владельцем. Он идет следом, шагах в трех позади, не дальше и не ближе, и так бесшумно, что я иной раз забываю о его присутствии. Когда я взбираюсь на вал, Музгар плачет, но потом прыгает следом и спускается вместе со мной к воде. Несмотря на свой возраст и высокий рост, Музгар не скрывает своего страха перед морем. Волны, едва заметные, разбиваются на песке с едва слышным шумом, но Музгар отскакивает от них в сторону и раза два осмеливается, положив мне лапы на грудь, поплакать, попросить меня уйти из этих враждебных мест домой, где заперта прекрасная Томка. Так мы с ним и шагаем до самого Дома композиторов, снова одолеваем ледяной вал и сворачиваем в лес, в такую тишину, что слышно, как лист падает, трава шевелится. Мы сидим, отдыхая под соснами, я на пне, а пес на подстилке. В одиннадцатом часу приезжает Катя, и Музгар опять сопровождает меня, когда я иду к поезду. Вернувшись, мы закрываем перед ним калитку, и пес разражается настоящим плачем, страстным, жалобным, оскорбленным, и вдруг прыгает через забор, будто в цирке обучался. Вот и Катя приехала, а мне все беспокойно. В вагоне было жарко, и Катя себя чувствует совсем больной. Она уснула сейчас. Женихи дерутся за окнами. Ветер опять разыгрывается, а я читаю «Дженни Эйр» Шарлотты Бронте.