Евгений Шалашов – Господин следователь 14 (страница 19)

— А что за Василий Андреевич? — не понял я. — И за что деньги?

— Василий Андреевич — брат Ивана Андреевича. А деньги тебе за твою идею с маслом. Говорит — первую партию уже в Нижний Новгород отвезли, распродали сразу. Теперь собирается стадо расширять. Стадо расширит — и масла больше, и твоя доля больше. И коз еще стали разводить, таких… с пухом которые.

Точно же, из головы вылетело, что у Милютина еще и брат имеется. Тот самый, который и претворяет в жизнь прожекты старшего брата. А я-то уже и забыл, что шел разговор о парижском масле. А братья Милютины помнят. Но вроде, я от своей доли отказывался? Просил, чтобы ее на что-то другое использовали? Или нет? Не помню. Лучше я потом письмо Ивану Андреевичу напишу, уточню.

— А еще я господина Федышинского встретила, — сообщила Анька. Лукаво посмотрев на меня, сказала: — Михаил Терентьевич спрашивал — дескать, не собирается ли Иван Александрович обратно? Мол, медикам положено атеистами быть, но он, после твоего отъезда, каждый день в собор ходит и свечечку ставит. Знаешь, за что?

— Догадываюсь, — буркнул я. — За то, чтобы Чернавский обратно не возвращался.

— Не-а, не совсем так. За то, чтобы в Петербурге тебе и карьера шла в гору, и, чтобы он там чины получал. Сказал, что на радости даже пить бросил.

Вот так вот. А я старого медика другом считал. А он, вишь, пить бросил.

Но в общем и целом, ничего в Череповце не изменилось. Младшая Нюшка Сизнева растет, скоро ходить начнет, Петька всю зиму отучился в школе, авось, через пару годиков сможет в Александровское техническое училище поступить. А там, как его в Политехнический институт преобразуют, станет учиться дальше.

Все так, и все по-прежнему. Изменения начнутся потом, когда через город пройдет железная дорога, заработает паровозостроительный завод.

Вот, если бы еще металлургическое производство туда подтянуть, как в моем времени. Оленегорский окатыш, каменный уголь из Воркуты. Еще бы придумать что-то такое, чтобы не строить Рыбинскую ГРЭС, и не затапливать тысячи гектаров земли.

— Ваня, ты о чем задумался? — отвлекла меня Лена. — Послушал бы, что Анечка рассказывает о твоем бывшем коллеге.

— О ком это?

— Об окружном прокуроре Книсмице, — пояснила Лена. — Аня сказала, что он подал в отставку, а теперь решил удалиться в монастырь.

— Ага, — подтвердила Аня. — Девочки из гимназии сказали, что он уже и отставку получил, только не знает — в какой монастырь идти?

Я только покачал головой. Кажется, дошло, что случилось с Эмилем Эмильевичем, который стал избегать и жену, и любовницу. А я-то и понять не мог — что с ним такое? Какие-то метания, смятение чувств.

— Но он же, вроде, собирался в уездное земство устроиться?

— Видимо, передумал, — хмыкнул Аня. Потом посмотрела на меня и спросила: — Ваня, а ты говорил, что больше на убийства не станешь бегать, как в Череповце, а будешь в кабинете сидеть. И что такое?

— Ну, я сейчас в кабинете не сижу, потому что барышню потерявшуюся ищу, — растерянно отозвался я. — А по убийству… тут все случайно получилось. Да, а ты-то откуда знаешь? Я даже Лене ничего не говорил.

— Да, и я не знала, — удивилась Лена. — Ты же говорил, что барышню ищешь?

— Барышню я ищу, это у меня главное. Вон, сегодня все утро с ее подругами разговаривал. А по убийству, так там и рассказывать не о чем, — развел я руками. — Все чисто случайно вышло. Пошел вчера со своим напарником из Сыскной полиции поговорить, уточнить кое-что — мне одному Петербург не обойти, а там убийство. И следователь, который должен работать, куда-то пропал. Вот, пришлось подключиться.

— Правильно, как убийство, так наш Иван, словно боевой конь, услышавший звук трубы, побежал раскрывать, — усмехнулась Аня.

— Так там и раскрывать-то нечего было. Все без меня раскрыли. Я только осмотр провел, с потерпевшим поговорил, — хмыкнул я. — Но ты скажи, откуда знаешь?

— А вы газеты сегодняшние не читали? — поинтересовалась Анька.

— Не успел — какие газеты? — слегка возмутился я.

— И я не читала, — покачала головой Лена и пояснила. — Я сегодня с кухаркой и горничной ножи с вилками чистила. Маменька из Новгорода целый ящик столового серебра прислала, а оно черное. Написала — мол, все почистим, как приедет, но зачем ждать?

— А разве хозяйка дома должна серебро чистить? — удивилась Анька.

Признаться, я тоже.

— Вот, серебро-то как раз хозяйка и должна чистить. Этому меня еще моя маменька учила, и тетушка. Все остальное пусть прислуга чистит, а серебро хозяйка.

— А чем вы чистили? — начала расспрашивать Аня, да еще с неким профессиональным интересом.

— Можно мелом, а мы зубным порошком, а чем еще?

— Ну, чем-нибудь таким…— сделала Анька неопределенный жест рукой. — Так, чтобы не мучиться, сразу закинуть, пожамкать немного, а потом вытащить чистеньким и блестящим.

— Серебро можно раствором аммиака чистить, — подсказал я. — Еще аммиаком хорошо стекло мыть, хрусталь. Правда, аммиак нужно в воде разводить, а сколько капель — не помню.

Мои барышни дружно уставились на меня, а Лена спросила:

— Ваня, а ты откуда такие вещи знаешь? Про серебро, про стекло?

— А про аммиак? — заинтересованно спросила Анька.

Ишь, юный взрывотехник считает, что ее братец уж совсем человек темный. А он умный. Да, откуда я про аммиак знаю? Хм… а откуда про применение в быту знаю? Серебро, предположим, самому доводилось чистить, когда практику проходил в музее. А про стекло… Как объяснить, что в 90-е годы будущего столетия, офицерской жене — моей тамошней матушке, приходилось выкручиваться? Тогда все выкручивались, как умели. Это потом появились всякие специальные средства — пшикнул на окно, тряпкой протер, красота и чистота.

— Про аммиак узнал, когда судебную медицину учил, — начал я врать. — С его помощью рекомендуют проверку проводить — умер человек или нет. Тряпочку намочить, поднести к носу. Если живой — то очухается. — Подумав немного, добавил: — Разумеется, не всегда.

— Точно, — с уважением посмотрела на меня Анна. — Александр Порфирьевич говорит — лучше всякой нюхательной соли барышень из обморока выводит. Я понюхала как-то… бр-рр. Точно, если не помер, сразу очухаешься. В нашей лаборатории раствор аммиака имеется. Попросить, чтобы скляночку налили?

— Лучше не надо, — испугалась Лена, а я поддержал супругу: — Принесешь, а потом нам всем будет большой бр-рр.

В Анькиных ручках и нашатырь может превратиться в взрывчатку. Пытаясь уйти от темы, напомнил:

— Ты что-то про газету говорила?

— Ага, сейчас, — отозвалась Аня. Встала, и ускакала.

Когда же она научится ходить не спеша, как положено приличной барышне?

— Ваня, а знаешь, что я подумала? — спросила вдруг Лена.

Господи, неужели, про аммиак?

— Я тут подумала… — повторила Лена. — Возможно, все-таки стоит сказать Ане, что у нее есть сестра? Не ждать, как отреагирует на это Полина? Сестра, она сестра и есть. Ты опасаешься, что пропавшая барышня Аню как сестру не воспримет? И такое возможно. Вот, как бы ты сам воспринял, если бы узнал, что у тебя есть брат? Очень бы обрадовался?

— Не слишком, — признался я. — Скорее — удивился бы.

Вопрос, что называется, сложный. Уверен, что у моих родителей — ни у отца, а уж тем более, у матушки, побочных детей нет. Но если чисто теоретически рассуждать, не слишком бы я обрадовался. Здесь вопрос даже не в родительских деньгах, не в наследстве, о котором переживает графиня Левашова. Все проще. Жил я себе один, а тут — бац, и какой-то брат? И родительскую любовь придется с ним делить. Впрочем, это-то я переживу, сам иной раз осознаю, что я не тот Иван, который должен сидеть в этой шкуре. Сам себе удивляюсь, что считаю своими родителями людей, которых увидел всего два года назад, а то и меньше. Хорошо, если этот брат окажется приличным человеком, а если нет? Появится на моем пути какой-нибудь пьяница, дебошир, а то и просто — порядочная сволочь, и что с этим делать? Любить как брата? Так все люди братья, только некоторых из них я в тюрьму сажаю, и на каторгу отправляю. А есть и такие, которых, вроде бы, на каторгу не за что отправлять, а избавиться от них хочется.

— Мне кажется, Анечке нужно правду узнать. И пусть не считает, что она одна в этом мире. И эта девочка, тоже. А там — как они сами решат.

Пока мы с супругой рассуждали, появилась Аня с «Санкт-Петербургским листком». Завернув газету, чтобы было удобнее, прочитала вслух:

'Позавчера в доходном доме на Крюковом канале свершилось злодейское преступление. Приказчик К. обнаружил в своей квартире хладный труп любимой супруги Агафьи, плавающей в луже крови. Супруги прожили вместе в любви и согласии двадцать с лишним лет, вырастили двух прекрасных дочерей, по воскресным дням нянчились с внуками. Усилиями Сыскной полиции удалось установить, что преступник — отставной солдат Кокарев, ранее бежавший из турецкого плена, который является близким родственником несчастной женщины. Что заставило бывшего героя совершить беспримерный по своему чудовищному воплощению акт немыслимой бесчеловечной жестокости и отрезать голову своей родственницы? Кто сможет на это ответить? Что же это? Жадность? Несчастная любовь? Или иные причины?

Нужно отдать должное нашей Сыскной полиции — преступник задержан спустя десять часов после совершения им сего злодейского акта, и спустя три часа после того, как полиция узнала об этом гнусном преступлении. Заметим, что кроме Сыскной полиции в расследовании кровавого злодеяния принимал участие самый известный судебный следователь России г-н Чернавский'.