Евгений Шалашов – Господин следователь 14 (страница 21)

Привлечь к ответственности человека, сменившего веру в силу определенных жизненных обстоятельств — плен, угрозы и прочее, невозможно. Поэтому, вынесу-ка я специальное постановление, по которому эпизод перехода в ислам передается на рассмотрение матушки-церкви, копию переправлю в Святейший Синод, и пусть священник, окормляющий Дом предварительного заключения на Шпалерной, проводит беседы с задержанным, возвращает его в лоно православной церкви. Может, Кокарева даже крестить придется? Ну, тут я не знаю.

— Значит, принял ислам… Сколько вас в зиндане сидело?

— Человек двадцать, может и больше. Не считал. У нас там каждый день помирал кто-то, а на его место другой заступал.

— А сколько ислам приняло?

— Двое.

Двое… Не знаю, много это или мало, но определенный процент пленных русских солдат ислам принимало. И в двадцатом веке такое было, и в девятнадцатом.

— Какое имя дали?

— Фахраддином крестили… то есть, нарекли.

Фахраддин Егорович, значит? Нет, не звучит.

— Против своих воевал?

— Да ни в жизнь. Да и когда воевать-то было? Полгода в плену, потом на Атиф-бея работал.

Задать вопрос — а если бы предложили, против русских воевать, пошел бы? Глупый вопрос. Это все равно, что задаваться вопросом — а пошел бы генерал Кутепов служить Гитлеру, если бы дожил? Может и пошел бы, а может, стал бы гером Сопротивления.

Во время присоединения Бухарского и Хивинского ханств, бывало такое, что русские, принявшие мусульманскую веру, переходили на строну противника, и воевали со своими вчерашними братьями. А кое-кто, вроде Осман-бека, ранее именовавшимся Александром Яковлевым, урядником из казачьего войска, сделал приличную карьеру, возглавив трехтысячный отряд. Не помню, какое он звание получил у хана, но если по-нашему, не меньше полковника.

Ладно, такой вопрос задавать не стану, смысла нет.

— Значит, работал на бея, потом женился?

— Женился, — кивнул Федор — Фахраддин. — У Атиф-бея на бахче сторож жил, Альтан-баба, у него дочка. Тоненькая, беленькая вся из себя. Бейзой звали. Славная девчушка, но замуж ее никто не брал.

— Бесприданница?

— И это тоже, а еще у нее один глаз слепой был — наткнулась на палку, глаз и ослеп. Кто такую замуж возьмет? А я решил, что по мне, так и такая сойдет. Женился, Атиф-бей нам лачугу выделил, крышу поменяли, двое мальчишек родились.

Кокарев замолк, собираясь с мыслями, а я терпеливо ждал. Но видя, что человек начал замыкаться в себе, слегка подтолкнул:

— И как жилось в Турции? Сытно?

— Какое там сытно, — скривился бывший солдат. — Бедность там, похуже, чем у мужиков наших. Лепешки с луком, да каша. Лучше, чем в зиндане, но хуже, чем на службе. Сыр иной раз. Мясо — если только соседи позовут, где свое взять? Простоквашу пей — так поди, найди-ка ее, если своей коровы нет. Ни водки, ни вина нельзя. А еще работать пришлось. Я же до службы в типографии служил, должен был наборщиком стать, а тут такое… И в поле, с кетменем, и конюшни у Атиф-бея чистил, нанимался лук собирать, а жена виноград. Но дети, жена, вроде, а вместе, со всем управиться можно. Язык начал понимать, стали меня нанимать на базаре сидеть, с товарами, вроде приказчика. Полегче стало, посытней.

Федор — Фахраддин опять замолк, а потом продолжил:

— Ну, а потом оспа пришла, — продолжил бывший унтер. — У меня-то на службе прививка была, а у моих-то… Почти вся деревня от оспы померла, а кое-кто посчитал, что я виноват. Мол — пусть и правоверный, но все равно, чужак. Не били, камнями не бросались, но смотрели косо. А что тут поделать? Своих схоронил, да и пошел я, куда глаза глядят.

— Так уж — куда глаза глядят?

— Так, а куда глядят? В Россию, куда мне еще? Дошел до Константинополя, в порт пришел. Узнал, что там русский корабль стоит, пошел капитана искать. Капитана не нашел, но моряков нашел. Сказал, что свой я, из плена иду. Корабль военный, посторонним на нем не положено быть, но пожалели, в трюме спрятали. Всю дорогу до Одессы кормили, даже ведро за мной выносили.

— А в Одесе что?

— А в Одессе меня отай выгрузили, в порту местечко нашли, потом на вокзал железнодорожный отвели. Там тоже сказал, что из плена домой возвращаюсь. Прямого-то поезда до Киева не было, с пересадками ехал, но кондуктора меня из рук в руки передавали, так до Москвы довезли, а там и до Питера недалеко.

— Приехал, что дальше?

— А дальше пошел на квартиру отца, соседи сказали, что помер он года четыре назад. Могилка я знаю где — рядом с матушкиной. Адрес Антона назвали, брата нашел.

— Брат обрадовался?

— Да кто его знает? Может, обрадовался, а может и нет. Отцу обо мне похоронку прислали, живого отпели. Первое время у Антона жил, потом городовой явился — мол, кто таков? Почему без прописки живет? А где вид на жительство? Брату сказали — мол, в кутузку мы твоего брата не посадим, раз такое дело — в плену был, уважаем, сами служили, но пусть в военное министерство обращается.

— А почему в министерство не обратился? Ты же у них в списках потерь числишься, а так, хоть немножко, но списки бы сократил. Тебе в само министерство идти не нужно, да тебя бы туда и не впустили, — сообщил я. — Пришел бы в участок, прошение подал. Так мол и так, считаюсь мертвым, а я жив-здоров. Может, тебе как унтер-офицеру и льготы какие вышли.

Хотя, что уж теперь-то, задним числом?

У меня теперь с тобой, русский турок, проблемная ситуация. Ты, вроде бы, и живой, но в мертвецах числишься. И в мертвецах, что проходят по военному ведомству. Был бы ты действующим военнослужащим, голову бы не ломал — арестовал, предъявил обвинение, допросил и передал военной прокуратуре. И судил бы тебя военный суд. А что теперь? Военному суду ты нафиг не нужен, нашему тоже. Статус непонятный. Теперь придется составлять запрос за подписью прокурора, отправлять его в Военное министерство, пусть они Федора Кокарева «оживят», списывают со службы, восстанавливают в звании. Не исключено, что ему за годы плена какое-то довольствие положено. В иное время бы еще и контрразведка с тобой перетолковала — а вдруг тебя турки завербовали? Тут, такое дело, что все может быть.

Вот, как все сделают, пусть нам и передают, а уж мы, с превеликим удовольствием, на каторгу отправим.

— Так все закрутилось как-то, — поморщился Федор — Фахраддин. — Все собирался, да оттягивал. Я у Антона-то только поначалу жил, потом с Люськой познакомился, понеслось. У нее своя комната есть, стирает баба день-деньской, а я так, на подхвате. Я ведь уже говорил, что до службы в типографии работал? Но та типография закрылась, а где хозяин мой бывший — бог его знает. Прошелся по другим — все у меня вид на жительство спрашивают. А где я его возьму? Да и зачем мне вид на жительство, если я в Питере и родился, и вырос? Вот, подрабатывал по мелочи — баржи в Неве разгружал, на железнодорожном вокзале соль из вагонов выгружал. Но милостыню не просил, не воровал.

— А чего вдруг решил у брата отцовское наследство требовать? — поинтересовался. — Со слов брата — отец ничего не оставил.

— Так, а чего не требовать? — хмыкнул Кокарев-младший. — Пока я кровь проливал, в вонючей яме сидел, он тут и сладко ел, и пил сладко. Ладно, он как старший, долю побольше имеет, но ведь и я отцу не чужой? Не может такого быть, чтобы отец детям ничего не оставил.

— Но откуда Антон пятьсот рублей возьмет?

— Да какие пятьсот? Про пятьсот это я так, для остраски. Хоть бы и сто.

— Ясно. А почему жену брата убил?

— Не хотел я никого убивать, так уж вышло. Мы с Селиваном — извозчиком знакомым, уговорились семью инженера Звонарева на вокзал отвести. Там и сама семья, и вещей много — я за грузчика. Рупь не рупь, но полтину дадут — тоже деньги. У Люськи простыни на чердаке сушились — две штуки сперли, а хозяева вернуть требуют. Две простыни — три рубля. Думаю — дай-ка к Антохе заскочу, рубля два одолжу. Приехал, а там Агафья на меня орать начала! Дескать — да сколько можно? И наследство требуешь, да еще и деньги постоянно занимаешь. Ты уже и так двадцатку занял, а мужу за нее едва не месяц горбатиться. Лучше бы эти деньги дочкам отдать, детки у них. Я Антохе сто раз говорил, что при мужике ни одна кадин не должна рот открывать. Вон, в Турции-то как — кари, если муж гостей привел, стол накроет, и в заднюю комнату уйдет. А у кого комнаты нет, на улицу. А эта в хай — мол, как же тебе не стыдно? Молодой, здоровый, иди зарабатывай. У отца вашего, ничего, кроме долгов не осталось, Антон их два года платил. Хочешь — я тебе и чайник отдам, и часы — подавись. И тут меня такое зло взяло, что я Агафью за волосья ухватил, лицом к стене повернул, а потом глотку ей и порезал.

— А нож зачем таскаешь? И почему ты его в спину воткнул?

— Так я, как из туретчины уходил, нож с собой взял. Мало ли что. А как кири у брата зарезал, думал — куда его? Взял, да в спину воткнул.

М-да, получается, что убийство не спланировано, а произошло спонтанно. Значит, от пожизненной каторги отмажется. И пребывание в плену ему в зачет пойдет, снисхождение сделают. Но десятку свою получит.

— А вещи зачем забрал?

Всё украденное у Антона Кокарева Сыскная полиция взяла на квартире у Люськи. И старые дедовские часы, и серебряный чайник, и прочее. Доказательная база даже без отпечатков пальцев и свидетелей есть.