Евгений Шалашов – Господин следователь 14 (страница 20)

Аня читала с выражением, а завершив чтение, спросила:

— Ну как вам сей опус?

— Ужас, — только и произнесла Леночка. — Про слог и стиль я вообще молчу. Неужели людям такие подробности интересны? Кровавое, бесчеловечное…

Мысленно удивился оперативности репортера, а еще тому — зачем меня-то сюда приплетать? И кто всю эту информацию слил? Неужели сам Казначеев? Александр Алексеевич не производит впечатления болтуна.

— Руки бы оторвать репортеру, который все это писал, — грустно заметил я. — А заодно — редактору голову открутить, который проглядел, что злоумышленника назвали преступником до вынесения приговора. А вообще, убийство раскрыто, осталось лишь кое-какие детали уточнить, допросы провести — рутинное дело. Меня сейчас другое волнует.

Я вкратце рассказал о бегстве из отчего дома шестнадцатилетней барышни. Упомянул о том, кто ее родители, а еще — что мать мне кажется странной, а отец откровенно говорит, что он ей не родной.

— Бедная барышня, — пожалела Аня незнакомую девочку. — Я бы на ее месте давно сбежала. Правда, — призадумалась названная сестричка. — Как говорит Ваня, вначале следует продумать пути отхода. Во-первых — куда сбегать, чтобы не попасть в лапы каких-нибудь негодяев? Во-вторых — на что существовать дальше? Деньги тебе птицы в клюве не принесут, а жить как-то надо. Если жить честно, то придется что-то придумать. И документы нужны. Одна бы Полина не вытянула.

— Понятно, что этой барышне кто-то помог. Кто-то за ней стоит. Боюсь, пока я это не смогу вычислить. Есть кое-какие мысли, но пока не знаю — как мне все вместе соединить? Но дело-то пока не в самой барышне. Аня, ты будешь очень удивлена, если я скажу, кто настоящий отец Полины.

— А почему я буду удивлена? — хмыкнула Анька. — Я бы удивилась, если бы узнала, что ее отец это ты. Но ты и по возрасту не подходишь, да и порядочный ты у нас, чтобы детей на стороне заводить. На Александра Ивановича грешат, что я его дочь — но я-то знаю, что это не так. А про остальных-то что удивляться?

Ну, коза. Не то она мне комплимент высказала, не то напротив — сомнение в моих мужских способностях?

— Аня, отцом Полины является Сергей Борисович Голицын. Ты бы хотела с ней познакомиться?

— Вот это да! — пришла в изумление Анна. Ладно, что не присвистнула. Подумав, сказала: — Если честно, то я не знаю — хочу или нет. Если бы, годика два назад узнала — забегала бы от счастья, а теперь… Нет, точно не знаю. И в сердце у меня ничего не стучит, не екает. Кто знает, сколько там детишек у князя Голицына по белому свету скачет, но мой-то отец все равно Игнат Сизнев. Был он им, им и останется. И родственники у меня есть. Два брата, и две сестры. А еще названная маменька.

Анечка встала из-за стола, отошла к дивану. Уселась, уставившись в одну точку. Как бы наша младшенькая плакать не начала. А ведь и начала. Ох, редко Аня плачет, но у меня от ее слез сразу, словно нож по сердцу. Вообще не могу видеть, как девчонки плачут.

Конечно же, мы с Леной подбежали к сестренке, уселись и обняли ее с двух сторон.

— Ань, ты чего?

— Анечка, не плачь, мы тебя очень любим.

— Мне барышню эту жалко, — пояснила наша сестричка. — Как же ей жить-то? Ваня, когда ты ее найдешь, обязательно нас познакомь. Нельзя, чтобы барышни одни на белом свете жили.

Интересный подход. Когда найдешь. А найду ли? А если поступить совершенно наоборот?

Глава 11

Фахраддин Кокарев

Допросная камера в Коломенском полицейском участке правильная — стол, два табурета, вмонтированные в пол. Как их там присобачили? Ага, скобками прикрепили. Задержанный следователя табуретом не навернет.

Видимо, пребывание в турецком плену так отразилось на младшем брате приказчика Кокарева, что проходит у меня подозреваемым, что он сам стал похож на восточного человека — лицо загорело до черноты, щурит глаза, голова выбрита — правда, щетина уже отросла. А еще русская рубаха, заправленная в турецкие шаровары. Шрам на лице тоже придает Кокареву облик «коршуна пустыни».

Разложив перед собой бумагу и письменные принадлежности, представился и перешел к делу:

— Итак, давайте все сначала, и по порядку — фамилия, имя отчество, вероисповедание, сколько лет от роду…

— Федор Егорович Кокарев, тридцати одного года от роду, бывший унтер-офицер 123-го пехотного полка 2-й бригады… православный.

При слове православный Кокарев-младший запнулся. Ладно, мы это отметим про себя, пока акцентировать внимание не будем. Не исключено, что это просто особенности речи. Все-таки, человек долго прожил в Турции, разговаривал исключительно по-турецки, возможно, что и думать стал на чужом языке. Теперь по-русски говорит так, словно вспоминает слова. И речь слегка напевшая, тягучая.

Брат у него мещанин, а он называет себя унтером, пусть и бывшим.

— Теперь, с момента ухода на военную службу — где служил, как служил. Как в Турции оказался, сколько там прожил, отчего в Россию решил вернуться?

— На службу пошел двадцати годов… значит, было это… — Кокарев задумался, прикидывая — в каком году это было?

— Если сейчас тебе тридцать один, значит — в семьдесят четвертом? — решил подсказать я. Даже я сумел вычесть одиннадцать из восьмидесяти пяти.

— Стало быть, в семьдесят четвертом, — согласился Кокарев. Виновато улыбнулся. — Я по-русски то, пусть и подзабыл, но говорю, а считаю по нашему плохо.

Ну, ничего страшного. В Османской империи иная система летоисчисления, не наша. А если жил где-то в глуши, там вообще время не считают. Вон, спроси нашего мужика — какой нынче год, так призадумается. А если начнешь выяснять — когда и что было, репу зачешет, пожмет плечами и ответит — ну, до свадьбы это еще было. Или — до убийства государя-императора.

— Ладно, это детали. — кивнул я. — Запишу, что воинскую повинность пошел отбывать в семьдесят четвертом году. Дальше?

— А дальше служить стал, потом на войну погнали, братьев-славян от турок спасать.

Немножко покоробило — на войну погнали. Но тоже так говорят. Нижним чинам не разъясняют — зачем воюют, а коли и разъясняют, то не всегда. Солдатское дело приказы выполнять.

— На войне кем служил?

— Стрелком был, потом меня в команду охотников отобрали.

Вот оно что… Охотники. Те самые, которые добывают «языков», а еще снимают вражеских часовых. И снимают, как мне известно — кто-то из ветеранов рассказывал, именно так, как и была убита женщина — втихую подходят сзади, зажимают рот, и режут горло. Бить в спину, в сердце — очень неловко, горло надежнее. А я-то дурак на турок грешил. Еще думал — насмотрелся человек на жестокости, научился. Забываю, что на войне добряков не держат.

— В плен во время разведки попал? Ранило, товарищи убитым сочли, бросили?

— Нет, — помотал головой Кокарев. — Под Никополем, в дневном бою дело было, мы с турецкой кавалерией схлестнулись, в каре построиться не успели, турки нас и смяли. Те, кто жив был — убежали, а мертвые да раненые в поле остались. Турки живых, кто на своих ногах был, в плен погнали. Меня сшибло, мордой ударился, без памяти был. Очухался, а меня уже сапогом под ребра пинают, руки веревкой крутят.

— А раненых?

— Раненых, что тяжелые, знамо дело, добили, — равнодушно сказал Кокарев. — Мы ведь тоже, иной раз, тоже турецких раненых добивали, если в горячке боя.

— А дальше что?

— В плену был, в зиндане сидел — сначала в Болгарии, потом в туретчину погнали. И там сидел, а потом, как война закончилась, на работу определили. Крестьянствовал на бея, спину гнул. Потом на турчанке женился. Вот и все.

— Ислам когда принял? — поинтересовался я.

— Не принимал я ислама, истинный крест! Веру свою христианскую блюду!

— Федор, ты меня за дурачка не считай, — усмехнулся я. — Если женился на турчанке, точно, что веру тебе пришлось менять. А проверить — мусульманин ты или нет, сам знаешь — очень просто. Городовых позову, из штанов тебя вытряхнут, и посмотрим.

Верно, мои слова слегка взбесили задержанного и он заорал:

— Да, принял ислам. Только не тебе меня судить, ваше высокоблагородие! Знал бы ты, каково это в зиндане сидеть, когда жрать нечего, а турки хлебные корки бросают, да огрызки всякие, да посмеиваются — мол, видишь руски, каково к тебе твой царь относится? Помогает тебе твой бог? А согласишься веру принять — сразу и выпустим. Знаешь, что такое зиндан?

На крик в допросную заглянул озабоченный Казначеев — типа, не бьют ли следователя? Улыбнувшись Александру Алексеевичу, сделал жест — дескать, все в порядке. Подождав, пока подследственный успокоится, пожал плечами:

— Так я вас и не сужу. Меня там не было, не знаю, как сам бы себя повел, для протокола спрашиваю. И что такое зиндан — тоже знаю. Яма в земле, сверху решетка лежит.

Самое интересное, что за отход от православия и переход в ислам, Кокареву, скорее всего, ничего не будет. Официально, по документам, он числится православным, да и сам это подтверждает. А то, что изменив одной вере, изменил и второй — этот вопрос нужно задавать иерею. А я…

А я вчера специально смотрел главную книгу следователя — Уложение о наказаниях, раздел «О преступлениях против веры». Обещают к концу года прислать подкорректированное и отредактированное «Уложение», но пока у нас действует старое.

Так вот, согласно закона, «За отвлечении, чрез подговоры, обольщения или иными средствами, кого-либо от Христианской веры Православного или другого исповедания в веру Магометанскую, Еврейскую или иную не Христианскую, виновный приговаривается: к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжную работу в крепостях на время от восьми до десяти лет». То есть — должны наказывать турок, которые Кокарева в свою веру обратили. Но это, как сами понимаете, нелепость.