Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 26)

Но собственный дом – не самое главное. На первых порах можно пожить и на съемной квартире, а то и у тетушки.

Пришлось расколоться и сообщить, что родителя моего переводят в Санкт-Петербург (то, что на повышение, говорить не стал, обе дамы – жены чиновников, понимают и так), а мне отец предложил переехать в Новгород. Я вроде бы отказался, но ежели будущая супруга пожелает жить в губернском центре, не поздно и передумать. Так что свадьбу можно назначить в Новгороде. И с домом вопрос решается сам собой.

Когда Ксения Глебовна услышала о Новгороде, ее лицо омрачилось. Понимаю. Дочка и так живет далеко от Белозерска, но губернский центр еще дальше.

Но это, что называется, один момент.

Момент второй.

Батюшка при моем отъезде намекнул, что, если сын товарища министра станет играть свадьбу в каком-то Череповце, получится несолидно. Не для меня – для него. Новгород – это куда ни шло, а еще лучше – Санкт-Петербург. Расходы, разумеется, будут больше, но и профит повыше. Если он займет должность товарища министра в марте, то месяца два станет входить в курс дел, а уже потом примется за работу. А свадьба – прекрасный повод пригласить важных (и нужных!) людей, поближе с ними познакомиться, завязать связи. В общем, я его понял.

Услышав пожелания батюшки, Ксения Глебовна помрачнела еще больше. И это тоже понятно.

Расходы на свадьбу берет на себя семья жениха. Не пополам с семьей невесты, как в моем мире, а полностью. Свадьба в Санкт-Петербурге выльется Чернавскому-старшему в изрядную копеечку.

Но и для семьи невесты свадьба – удар по кошельку. Приданое – это само собой, оно отложено, списано из семейного бюджета в расходы, но будут и иные траты. Платье невесты, фата, туфли. Еще что-нибудь понадобится.

Свадебное платье девушка надевает всего один раз, а стоит оно изрядно. Ленка, которая из моей прошлой жизни, говорила, что если надумает-таки выходить замуж, то платье возьмет напрокат. Мне, кстати, такая идея казалась нормальной. Но здесь предложить такое и в голову не придет. И не уверен, что в девятнадцатом веке существует прокат свадебных платьев. Читал, что фраки с цилиндрами брали в аренду, а вот платья? Наверняка Ксения Глебовна с Анной Николаевной обновят и собственный гардероб, а будущему тестю придется «строить» новый мундир.

Но тесть-то ладно, мундир он потом износит, но вряд ли Ксения Глебовна и Анна Николаевна станут еще раз надевать платья, что шили на свадьбу Леночки.

Да, а мне-то на свадьбу в мундире идти или в партикулярном платье? Нет, наверняка в мундире. Матушка о новом озаботилась, пусть лежит до осени, у меня еще два имеются.

Но оказалось, есть и другие подводные камни. В Белозерске живут и родственники семьи Бравлиных, и друзья. Назначить свадьбу в Череповце – это одно, а в Новгороде или Санкт-Петербурге – совсем другое. Не все смогут поехать. И в силу каких-то обстоятельств, да и по финансовым соображениям. Обид будет море.

– Пусть Георгий спишется с Александром Ивановичем, сами решат, – сделала вывод из разговора Анна Николаевна, с чем я был абсолютно согласен. Я вообще занял страусиную позицию – как старшее поколение решит, так и сделаю. Мне-то, в общем-то, все равно. Решат в Череповце или Новгороде – сойдет, в Петербурге – так будет повод столицу осмотреть. К тому же смутно себе представляю, как должна выглядеть свадьба. Наверное, имеются какие-то традиции. Впрочем, к чему волноваться? Найдутся сведущие люди, все скажут, все объяснят.

Потом Леночку выгнали, отправив помочь горничной заварить чай, а Ксения Глебовна довела до будущего зятя те сведения, о которых пока не должна знать невеста, хотя, безусловно, она уже все знает.

– Иван Александрович, о приданом должен с женихом говорить муж, но коли его здесь нет, придется мне. Хочу сказать, что за Леночкой вы получите немного – всего пять тысяч, – сообщила теща.

Только хотел сказать, что пять тысяч – хорошие деньги, как Ксения Глебовна добавила со значением:

– Деньги, понимаю, для вас не очень большие, но это не все. Самое главное в Леночкином приданом – сосновый лес.

– Лес? – озадаченно переспросил я.

А лес-то нам на кой нужен? Я не охотник. За грибами ходить? Мысль. В соснах лисички хорошо растут, станем туда с Леночкой ходить. Я даже умею мариновать. Хм… А ведь это я в той жизни умел. Здесь не смогу. Ни возможностей нет, ни стеклянных банок с герметичными крышками. Ладно, станем их просто жарить.

– Лес мне самой в приданое достался, – пояснила теща. – Не так и много, но и немало – четыреста десятин. Сто десятин мы с супругом продали, когда каменный дом решили поставить, а триста осталось. Само собой я его поделю поровну между детьми. Сто пятьдесят десятин Коленьке, столько же Леночке.

Тут до меня дошло, что сосновый лес можно прекрасно продать. Ну да, по мере развития российской фабрично-заводской промышленности стоимость древесины растет. В Череповецком уезде, как слышал, за десятину леса предлагают около трехсот рублей. И это, если лес смешанный. Сосновый должен стоить дороже. Навскидку – рублей пятьсот десятина, не меньше. С математикой у меня неважно, но деньги считать научился. Получается – семьдесят пять тысяч. И еще пять «живыми» деньгами. Ничего себе приданое! За такие деньги можно отстроить дом в Санкт-Петербурге, да еще и останется. Нет, Леночку я бы и без приданого взял, но с приданым – даже и лучше.

Но нужно учитывать – можно ли к этому лесу подобраться? Без дорог смысла нет. Разумеется, покупатель найдется, только пятьсот рублей за десятину не даст. В лучшем случае – четыреста. Да, а на кой леший лес продавать? Самому вложиться в дорогу, нанять лесорубов, мужиков-возчиков, вывозить самому. Даже если в Череповце продавать, то, с вычетом расходов, бревно стоит дороже, нежели дерево. Сосновое бревно у нас сколько стоит? Крестьянину изба обходится в тридцать рублей, без стоимости работы плотника. Но там ель. А бревен в доме около шестидесяти штук (плюс-минус). Грубо – полтинник за бревно. Сосна подороже – рубль, а то и два. В Питере – еще дороже. Не приценивался, но выяснить не сложно. А с десятины бревен получится… На тысячу, не меньше.

Так, а если лесопилку изладить? Продавать обрезную доску, брус. Даже горбыль в дело пойдет. Горбыль, кстати, лучше не продавать, а делать из него поддоны.

А если собственное мебельное производство наладить? Вначале самую простую мебель делать, для крестьян – столы, табуреты, а там и пойдет.

Стоп-стоп, не туда меня занесло. Этак я из приличного судебного следователя по важным делам превращусь в предпринимателя. Конечно, под это дело можно специального человека подрядить, назвать его управляющим, но все равно уже не то. Если сам не станешь вникать в сущность дел, ослабишь контроль, управляющий тебя быстренько по миру пустит. Вон, папенькин начальник – господин Мослов, месяца два в году тратит на поездки по собственным заводам. И государь о том знает, но позволяет, потому что на предприятиях Мосолова плавят чугун, а еще медь.

Другое дело, что я пока не вижу надобности ничего продавать. Жалованье у меня приличное, надеюсь, батюшка на свадьбу что-то подкинет, проживем. Да и не стоит распоряжаться чужими деньгами. Приданое, насколько помню, это вообще собственность женщины, вступающей в брак, и муж имеет право им распоряжаться только с ее письменного согласия.

Значит, пусть пока лес стоит. Будем считать, что сосны – это вложение денег. Ксения Глебовна мудро сделала, что оставила приданое для детей. Может, если бог даст, так и Леночка сохранит приданое для наших детей…

Но все-таки следует потом уточнить: где этот лес, имеются ли подъездные дороги, нужно ли нанимать лесника? Если поблизости деревни, то мужики без догляда деревья вырубают. Конечно, они и с доглядом вырубают, но с лесником хоть какая-то надежда. При этом ни одна зараза не считает, что тащить бревна из барского или казенного леса – это кража. У нас, в статистике преступлений по губернии, незаконная рубка леса первой стоит[9]. Не сберегу – ничего детям не оставим.

Когда пришло время пить чай, я спросил:

– Ксения Глебовна, теперь жених имеет право невесте подарки дарить?

– А вы уже и подарки собрались дарить? – слегка удивилась будущая теща, но милостиво кивнула. Дескать, теперь можно.

Леночка, заполучив браслетик и сережки, ужасно обрадовалась. Наверное, только присутствие матушки останавливало мою кареглазку. Иначе повисла бы у меня на шее.

Браслетик сразу же был пристроен на ручку, а вот с сережками вышла промашка.

– Маменька, а мне теперь уши надо прокалывать, – сообщила моя гимназистка.

Упс. А что, у кареглазки до сих пор ушки не проколоты? Точно! Я же Леночку целовал в ушко, должен бы помнить. И помнил ведь, но отчего-то забыл. Или сработал штамп? Всегда считал, что если у девушки имеются уши, то в ушах обязательно сережки.

– Ну вот, дочка выросла, скоро замуж выйдет, – пригорюнилась будущая теща. Вздохнув, горестно сказала: – Внуки пойдут, превращусь в старую бабку.

– Ксения, радоваться надо, что дети растут, а не страдать, словно последняя дура, – довольно резко сказала Анна Николаевна.

Не исключено, что тетушка сейчас отправится плакать. Леночка, чтобы спасти ситуацию, сказала:

– Тетя Аня, а я к песенке, которую Иван пел, музыку подобрала. Ваня, споешь?