Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 27)
Я вроде и не в голосе нынче, но если невеста желает – спою. Да и ситуацию следует разрядить. А Леночка – молодец. Никак не думал, что она запомнила мотив, на который я пел, да еще и музыку подобрать умудрилась!
Кареглазка села к роялю, а я запел. После первого исполнения пришлось исполнять песню на «бис». А потом уже не только Леночка, но и ее тетушка вместе с матушкой дружно подхватили припев:
Пели бы и дольше, но чай остывает. А так, глядишь, в случае нужды мы с Леночкой станем песни советские петь. Исполним дуэтом «Песенку первоклассника» или «Песенку крокодила Гены». На жизнь заработаем. И, как знать – может, еще и прославимся? Вот разве что кое-какие слова придется заменить.
Хорошо сидеть, но пора и честь знать. На улице холодно и Леночка, на правах невесты, принялась собирать меня в путь-дорогу. Шарф накрутила так, чтобы укрыть уши и прикрыть нос. Если кто увидит, решат, что грабитель.
Домой возвращался, когда луна уже светила вовсю. Людей по дороге не попадалось, только откуда-то вынырнул младший городовой Яскунов. Увидев, что свои, приложил ладошку к башлыку, закрывавшему фуражку.
– Ты чего вдруг? – удивился я.
– Опять Манькины повздорили, – с досадой ответил городовой.
Супруги Манькины были притчей во языцех. Годиков обоим за сорок. Дом неплохой, вроде все есть. Муж – Тимофей, работал плотником, говорят, едва ли не лучший плотник в городе. Работяга, тихоня. Жена – Глафира, рукодельница, добросовестная хозяйка. Детей четверо, старшую дочь уже замуж выдали.
Обычно Манькины жили душа в душу. Но иной раз, когда Тимофей получал деньги за выполненную работу, они устраивали маленький праздник – покупали косушку водки, детям – пряники и конфеты. А дальше, если формулировать суконным языком моего времени, «в процессе совместного распития спиртных напитков возникала ссора». Ссору мог начать и сам Тимофей, припомнив, что двадцать лет назад, незадолго до свадьбы, будущая жена путалась с каким-то Петькой, с которым уединялась в сарае, да и девственности он у невесты в первую ночь не обнаружил. Глашка принималась возражать, причем очень бурно, с применением скалки или сковородки.
Тимофей, хоть и тихоня, но просто так себя бить не позволял – давал сдачи.
Или напротив – Глафира вдруг вспоминала какие-то старые мужнины грешки, вроде того, что когда ездил рубить сруб в Шухободь, ночевал у какой-то вдовы.
Супруги принимались лупить друг дружку смертным боем. Дети вначале пытались сами разнять родителей, если не получалось – бежали к соседям, а те в участок, благо все у нас в городе рядышком. Кто-нибудь из городовых отправлялся к Манькиным, начинал увещевание. Обычно при появлении представителя власти супруги прекращали драку и принимались мириться.
Мирились, тихо-мирно жили месяца два, иной раз с полгода, а потом опять скандалили.
Ухтомский, порядка ради, их несколько раз арестовывал, держал в участке, назначал штраф, потом попросту плюнул. Даже приказал подчиненным больше на вызовы не ходить – убьют друг дружку, так и хрен с ними. Проще похоронить, чем разнимать.
– Вроде Антон Евлампиевич не велел к ним ходить? – спросил я.
– Пришлось, – вздохнул младший городовой. – Младший сынишка прибежал – мол, батька решил повеситься, в сарай ушел. Дескать – плачет, что мамка ему перед свадьбой неверна была!
– Так и хрен-то бы с ним, пусть вешается, – хмыкнул я. – Похоронили бы, тебе хлопот меньше.
– Так-то оно так, только мальчонка сказал, что батька грозился еще и сарай поджечь. Пришлось Тимофея за шкирку брать, в участок вести. Тут уж, простите, пришлось разок в морду дать.
– Это за дело, – одобрил я. – На этот раз ругаться не буду. Сарай он, видите ли, подожжет. Можно было два раза в морду дать.
Покачал головой, пошел дальше. Опасно одному ходить на семейные скандалы. Слышал, что в моем мире участковым, которым полагается разбираться с такими делами, строго-настрого запрещено идти на разборки в одиночку, да еще приказано облачаться в бронежилет. Чем опасен семейный скандал, так это тем, что побитая жена, вызвавшая полицию, при появлении наряда начинает вдруг возмущаться, мол, за что забираете любимого? И ладно, если все ограничивается словами, но так бывает, что женщина бросается в драку[11].
Подойдя к дому, услышал какие-то звуки, доносившиеся из нашего двора. Остановился у ворот, прислушался – звуки напоминали стук поленьев. Может, Наталья Никифоровна решила на завтра дров заготовить? Не поздновато ли?
Глава четырнадцатая. Следователь как машина
Осторожно открыв калитку, пригляделся. Нет, не хозяйка. Около дровяного сарая неспешно трудилась какая-то старушка, перекладывая поленья на веревку. Ишь, приличную вязанку бабушка собирается утащить. Между прочим, я за эти дрова платил!
Ба, так это же соседка!
– Бог в помощь, Мария Ивановна! – вежливо поздоровался я.
– Ох, – схватилась старушка за сердце и осела на поленья.
Не померла бы от страха. Помрет, меня потом совесть замучает. Но с совестью-то договорюсь, а вот возиться с покойницей по морозу желания нет. Бежать в участок, потом звать доктора. И труп придется в дом затаскивать. Бабка говорила, что родных у нее здесь нет.
Нет, живехонька. И никакое сердце у нее не прихватило. Вижу, что прикидывается. Вот коза старая!
– Не маловато ли набрала, соседушка? – поинтересовался я, перекрывая бабке путь к отступлению. – Чего сразу всю поленницу не стащила?
– Ишь, напугал-то меня, Иван Александрович! Шарфом замотан, не сразу узнала. Я уж думала – грабитель какой или насильник.
– Воруем, значит? – спросил я. – Или мимо проходила?
– Так это, мимо шла, дай, думаю, зайду, посмотрю, а вдруг опять какая деваха караулит? Зашла, а как удержаться? Я ж бабка старая, на дрова денег нет, от вас не убудет. И всего-то пару полешков взяла.
Бабулька старательно сморщилась, пытаясь пустить слезу, но не вышло.
Пару?! Да мне самому такую вязанку не утащить. Пожалеть, что ли, старуху? Дескать – бери вязанку и катись? Нет, шиш. Один раз пожалею, завтра все стащит.
– Эх, Марь Иванна, Марь Иванна, – покачал я головой. – Мы ж с тобой ликер пили, думал, что мы друзья. А ты у нас дрова коммуниздишь.
Удивительно, но это слово соседка поняла без переводчика. Или оно показалось ей схожим с иным?
– Так уж простите великодушно. Я сейчас все обратно покладу.
– Поклади, милая, поклади, – миролюбиво согласился я. – А как поленья складешь, дуй отсюда. На будущее имей в виду – жених Натальи Никифоровны мне кобелька обещал прислать.
– Кого прислать?
– Кобелька. Злого, чтобы девок чужих со двора отгонял, а заодно и соседей. Ну, Марь Иванна, ты поняла.
Посматривая, как бабулька складывает дрова обратно в поленницу, грустно подумал: если у меня прямо со двора дрова крадут, так что же в лесу творится? Может, у Леночки и приданого уже нет? А я-то губенку раскатал.
Сунув расческу в щель, поднял запор, вошел в сени. Слегка удивился. Обычно, услышав шум, Наталья Никифоровна уже открывала дверь в избу, подсвечивала мне либо лампой, либо свечой, потому что в сенях темно, можно и брякнуться. А тут – тишина. Вряд ли уехала, иначе бы дверь была заперта на замок. Не иначе спит.
В некотором удивлении вошел в избу.
В прихожей горит свеча, шуба соболья висит, в мою половину дверь закрыта. Разделся, разулся, прошел на кухню.
Наталья Никифоровна лежала возле печи на сдвинутых стульях, укрывшись с головой какими-то старыми покрывалами. Дышит тяжело, но не спит. Подошел, присел и спросил:
– Наталья Никифоровна! Наташа, ты чего? Заболела?
Спросил негромко, но голос разнесся, словно эхо. А, ну да. Дверь на половину хозяйки открыта, без мебели, а пустое пространство резонирует.
– Простудилась немного, – виновато отозвалась хозяйка, потом закашлялась.
Ну, разумеется. Вещи собирала, скакала из теплой избы на улицу, потом обратно. Вот и продуло.
– А ты чего тут?
Глупый вопрос. Свою кровать Наталья отправила к будущему мужу, а на мою лечь постеснялась.
Отправился разбирать постель. Вернулся, принялся тормошить хозяйку.
– Давай-ка, подруга, вставай. На мою койку ляжешь.
– Иван Александрович, не надо. Я тут полежу. К утру отойдет.
Ага, к утру отойдет. Приложив ладонь к Натальиному лбу, определил, что температура. Сколько градусов не знаю, но выше нормальной. Простуда – дело житейское. Я ведь и сам недавно болел, теперь ее очередь.
– Ты бы еще на пол устроилась. Лежишь тут, как бедный родственник.
Наталья Никифоровна побухтела, но встать ей пришлось. Опасался, что придется вести под руку, но ничего, дошла и сама. Надеюсь, просто простуда. Если пневмония, тогда худо.
Перед тем как уложить женщину, пришлось помочь ей раздеться. Опять-таки – зачем-то принялась сопротивляться. Можно подумать, в первый раз ее раздеваю? Научился и крючочки расстегивать, и юбки снимать.
Укрыв хозяйку, как следует подоткнул одеяло, задумался – и что дальше? Может, к доктору сбегать? Но единственный врач, адрес которого я знал, был господин Федышинский. Наверняка армейский лекарь не только пули выковыривал или ноги-руки отрезал, но и простуды лечил. Вот только Михаил Терентьевич у меня прочно ассоциировался либо с покойницкой, либо с трупами, поэтому к нему как к врачу большого доверия не испытывал. Значит, буду лечить сам. Но чем? Только народными средствами. Значит, нужно, чтобы женщина пропотела. Может, на печку ее определить? Нет, на печку не стоит. Мало ли – спуститься захочет за некой надобностью, еще упадет. И греть лучше изнутри.