Евгений Щёлоков – Тартар (страница 2)

Фраза повторилась дважды. Виктор вздохнул, перевернулся на другой бок и затих.

Утром, за завтраком, Марат спросил как бы между делом:

— Витя, а что тебе снилось ночью? Ты разговаривал во сне.

— Не помню, пап, — мальчик был куда больше занят кашей. — Кажется, там был большой корабль. Или гора. Может, и то, и другое. Не помню точно.

— А слова какие-нибудь помнишь? Ты будто что-то говорил, только я не разобрал язык.

Виктор наморщил лоб, честно пытаясь вспомнить, — и пожал плечами с той обезоруживающей простотой, на какую способны только очень маленькие дети.

— Нет, пап. Можно ещё каши?

Марат улыбнулся, потрепал сына по волосам и решил, что это обычный детский кошмар — из тех, что снятся всем и не значат решительно ничего. Он не стал тревожить Алину по пустякам. Он никогда больше не вспоминал об этом эпизоде — ни в последующие месяцы, ни в последующие годы.

Семя было посажено. Оно не торопилось. У того, что его посадило, было в запасе больше времени, чем вмещает вся человеческая история, помноженная саму на себя.

---

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КРИЛА

Глава 1.

Кабинет Верховного главнокомандующего объединёнными силами Земной Конфедерации занимал сорок второй уровень станции «Возрождение» — просторное помещение, обставленное с аскетизмом человека, который давно разучился замечать роскошь и не видит смысла её разводить. Единственным украшением служила стена-экран с живой, обновляемой в реальном времени картой границ — тонкой, растянутой линией, вдоль которой вот уже десять лет года не происходило ровным счётом ничего, если не считать редких патрульных ботов Хло, забредавших на нейтральную полосу и неизменно превращавшихся в обломки прежде, чем успевали передать хоть что-то назад за линию фронта.

Виктор Соломин смотрел на эту линию третий час подряд.

Пятьдесят лет. Двадцать семь из них — война, с короткими передышками, которые устало принято называть миром, хотя мира никто из ныне живущих толком не видел и не помнил. Под воротником кителя, скрытый от посторонних глаз, висел на простом кожаном шнурке оплавленный кусок металла — всё, что осталось доступным ему от обшивки старого «Стрижа», разведывательного корабля, на борту которого он когда-то, зелёным добровольцем, драил палубу и слушал, как капитан Анна Рихтер учит его не бояться смерти, а бояться невнимательности. «Невнимательность убивает быстрее трусости», — говорила она. Он выторговал этот фрагмент у команды утилизации месяц спустя после того, как «Стриж» и его капитан сгорели в первые минуты вторжения, операцию по отражению которого позже назовут «Пандорой». Он не снимал его с тех пор ни разу.

Дверь открылась без стука. Такая привилегия была в Конфедерации ровно у одного человека.

— Опять пялишься в карту, — сказала Ирина Соколова, опускаясь в кресло напротив с той бесцеремонностью, что вырабатывается десятилетиями совместной службы и больше ничем другим. Ей было шестьдесят один. Седина забрала последние тёмные пряди лет пять назад, морщины на лице читались как послужной список — у каждой была своя битва, свой список потерь.

— Десять лет тишины, Ирина, — сказал он, не оборачиваясь. — Меня это тревожит сильнее, чем любая известная активность противника.

— Ты говоришь это третий месяц подряд на каждом совещании штаба.

— Потому что я третий месяц подряд прав, а меня никто не слушает.

— Я слушаю, — Соколова закинула ногу на ногу. — Просто я не знаю, что с этим делать. Хоффман сидит на бюджете, как собака на сене. После смерти Долгина единственный, кто ещё помнит, каково это — воевать с Хло всерьёз, а не по учебникам, это Брандт, и она требует противоположного: не лезть, не трогать, сидеть тихо.

— Долгин погиб двадцать с лишним лет назад, — тихо сказал Соломин. — Я его почти не знал, видел только один раз. А вот Хло я знаю. И знаю: они не умеют бездействовать бесцельно. Каждое их молчание в этой войне заканчивалось ударом. Новая Вега. Гранада-3. Десять лет тишины перед «Пандорой» — а потом три направления удара одновременно.

— Значит, что ты предлагаешь? Снова лезть вглубь их территории? После всего, что случилось в прошлый раз?

— Я предлагаю не закрывать глаза, — ответил он. — Разница есть, Ирина, и ты это знаешь не хуже меня.

Соколова долго молчала, глядя на застывшую линию границы поверх его плеча.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Заседание через два часа. Успеем пообедать, если ты наконец оторвёшься от этой стены?

— Если ты пообещаешь сегодня не давить на Хоффмана слишком сильно, — он наконец повернулся к ней, и в этом повороте было что-то от старой, невысказанной близости двух людей, слишком давно и слишком плотно сросшихся друг с другом по работе, чтобы продолжать называть это службой. — Он и так на нашей стороне больше, чем показывает публично.

— Тогда пусть покажет это хоть раз в жизни по-настоящему, — буркнула Соколова, поднимаясь. — У нас нет времени ждать, пока он наберётся смелости.

— В этом и вся проблема, — сказал Соломин, вставая следом.

Глава 2.

Зал заседаний Совета встретил привычной тишиной — тем особым сортом напряжённого молчания, что повисает в комнате, где все заранее знают позиции друг друга и всё равно собираются спорить, потому что ритуал важнее результата.

Канцлер Эдвард Хоффман, давно перешагнувший седьмой десяток, с лицом человека, слишком долго балансировавшего между необходимым и возможным, сидел во главе стола.

— Верховный главнокомандующий, — произнёс он, — доложите обстановку на границе.

Соломин поднялся, развернул карту.

— Десять лет без значимой активности противника. Патрульные боты уничтожаются регулярно. Я настаиваю на расширении разведывательного присутствия за пределами наших рубежей. Молчание Хло тревожит меня больше, чем открытая агрессия.

— Мы уже слышали этот доклад дважды за полгода, Верховный главнокомандующий, — подала голос советница Аль-Фахри, экономист с репутацией человека, не склонного к сантиментам. — Что изменилось с прошлого раза?

— Ничего не изменилось. Именно это меня и тревожит, советница. Двадцать семь лет этой войны научили меня одному: длительное затишье со стороны Хло почти никогда не случайность.

— Именно поэтому, — скрипучий, но не утративший силы голос Хелены Брандт разрезал зал, — я настаиваю на противоположном. Вы предлагаете расширение разведки вглубь территории противника. Именно так, шаг за шагом, начиналась цепь решений, что привела нас к «Пандоре». Сначала разведка. Потом находка. Потом непреодолимое искушение находку применить. Я не хочу видеть повторения этого пути, пока я ещё дышу.

— Советник Брандт, — Соломин заговорил медленно, тщательно подбирая слова, — я не предлагаю вторжение. Я предлагаю наблюдение за нашими собственными границами, не выходя за пределы изученного пространства. Разница принципиальна.

— Разница всегда не кажется принципиальной в момент принятия решения, — ответила Брандт с горечью человека, видевшего слишком много подобных решений, обернувшихся катастрофой десятилетия спустя. — А через двадцать лет следующее поколение обнаруживает, что это был первый шаг к пропасти.

Хоффман поднял руку, останавливая разгорающийся спор.

— Довольно. Верховный главнокомандующий, разрешаю умеренное расширение бюджета разведки — в пределах, не требующих санкции парламента. Советник Брандт, ваша озабоченность будет занесена в протокол дословно. Переходим к экономике.

Садясь на место, Соломин поймал взгляд Соколовой — короткий, понимающий, без единого слова говорящий больше, чем целое выступление.

Компромисс, — подумал он. — Опять. Достаточно, чтобы не спать спокойно. Недостаточно, чтобы быть готовыми.

После заседания, в коридоре, Хоффман придержал его за локоть.

— Виктор. Я знаю, вам хотелось большего.

— Хотелось, канцлер.

— Экономика едва держится. Продавлю через Совет полноценную наступательную программу — завтра парламент потребует моей отставки, и место займёт тот, кто вообще перестанет слушать военных.

— Я понимаю политику, канцлер. Я прошу вас понять и меня: десять лет молчания Хло — не передышка. Это подготовка.

Хоффман долго смотрел на него тем взглядом, что появляется у людей, десятилетиями несущих груз решений, ни одно из которых не бывает полностью правильным.

— Я услышал вас, Виктор, — сказал он наконец. — В следующий раз постараюсь сделать больше. Но обещать не могу.

Глава 3.

Вечером, в скромном ресторанчике на жилом уровне станции, собрался узкий круг людей, тридцать лет назад начинавших службу на борту «Стрижа» под командой Анны Рихтер.

Капитан 1 ранга Григорий Плахов, ныне командир флагмана Соломина, поднял бокал разбавленного вина — хорошая выпивка давно стала редкостью после десятилетий военной экономики.

— За «Стриж», — сказал он с той теплотой, что прорывается в голосе только в такие редкие вечера. — И за тех, кого больше нет с нами.

— За «Стриж», — откликнулись контр-адмирал Виктория Земцова, дочь легендарной тёзки, погибшей в самоубийственной атаке при Гранаде-3, и полковник авиации Рустам Джаббаров, ветеран трёх крупных сражений.

— Помните, как мы драили палубу после протечки охладителя? — усмехнулся Плахов. — Капитан Рихтер сказала тогда, что если мы не справимся за два часа, она лично выкинет нас за борт вместе с реактором.

— Она бы так и сделала, — кивнул Соломин. — Помню, заставила меня трижды пересчитывать запас топлива, потому что мои расчёты разошлись с её собственными на полпроцента. «Полпроцента, юноша, может стоить жизни где-нибудь на полпути домой».