Евгений Щёлоков – Тартар (страница 1)
Евгений Щёлоков
Тартар
Книга пятая.
ПРОЛОГ. ПЕРВЫЕ СЕМЕНА
Вселенная не любит, когда её трогают руками. Она терпит наблюдателей, прощает зевак, но тем, кто протягивает палец и касается — выставляет счёт. Иногда сразу. Иногда через сорок лет, когда счёт успевает обрасти процентами, а должник — внуками.
За десять лет до того, как человечество узнает слово «Хло» и научится произносить его с ненавистью, разведывательно-геологическое судно «Пионер» несло свою смену вдоль границы изученного пространства. Скучно, как тянется любая вахта в любой богом забытой дыре космоса, — медленно и нудно.
Одиннадцать недель в пустоте. Четырнадцать человек экипажа, три карточные колоды, одна гитара без двух струн и бортовой журнал, страницы которого из недели в неделю повторяли друг друга с занудством бухгалтерской ведомости: «залежи никеля», «кометный остаток», «ничего интересного».
Марат Соломин, мужчина двадцати шести лет, инженер-геолог второго класса, сидел в кают-компании и смотрел на свою чашку так, будто она была в чем-то виновата.
— Опять хмуришься, — сказал штурман Величко, мужик под сорок, с руками с въевшейся смазкой, спросил вполголоса. — Сдавать будешь?
— Буду, — ответил Марат. — Только карты мне принеси другие. Эти несчастливые. Проигрываю тебе уже третий вечер подряд.
— Карты тут ни при чём, Марат Ильич. Тебе просто скучно. Ты думал, геология — это когда стоишь на краю каньона и у тебя ветер в волосах. А получил — сканер, цифры и кофе, который на вкус как говно.
— Получил, — кивнул Марат. — И, честно говоря, начинаю подозревать, что отец был прав. Говорил: иди в связисты. Там хоть на Земле сидишь.
Договорить ему не дали. Тонкий, въедливый писк с приборной панели прорезал кают-компанию, и вахтенный офицер Симакова включила громкую связь:
— Внимание. Зафиксирован гравитационный всплеск, сектор тридцать один — семь. Амплитуда небольшая, но нехарактерная. Доктор Пестич просит группу на спуск.
— Ну вот, — Величко отложил карты и ухмыльнулся одними губами. — Вселенная услышала твои молитвы, Марат.
Доктор Аркадий Пестич, начальник геологической партии, пятидесяти четырёх лет, с бородой цвета серой металлической стружки, уже сидел в рубке и постукивал карандашом по краю консоли — привычка, которую молодёжь экипажа беззлобно передразнивала за его спиной.
— Источник — вот этот камень, — сказал он, не отрывая взгляда от голографической проекции. Астероид на экране выглядел невзрачно: тёмная глыба в два с небольшим километра, изрытая оспинами старых ударов, без имени, без номера в каталоге, просто координатная точка в пустоте. — Амплитуда короткая, но для объекта такого размера — многовато. Может, внутри что-то обрушилось. Полость. Пустота.
— Или ядро плотнее, чем кажется, — предположил Марат.
— Или, — согласился Пестич без особого энтузиазма в голосе. — В любом случае, это стоит того, чтобы спуститься и посмотреть своими глазами. Собирай группу, Марат. Возьмёшь Джаббарову и Величко.
Спускались два часа. Гравитация на астероиде была такая слабая, что каждый шаг превращался в полупрыжок, а резкое движение рукой грозило унести неосторожного в открытый космос без всякой театральности — тихо, незаметно, под шорох собственного дыхания в шлеме.
— Источник в этой расщелине, — сказал Пестич, сверяясь с ручным сканером. — Полезешь первым, Марат. У тебя руки помоложе моих.
Расщелина оказалась узкой, как горловина бутылки. Марат протиснулся внутрь, освещая себе путь нашлемным фонарём, — серый камень, испещрённый оспинами микрометеоритов, ничем не отличающийся от тысячи подобных пород, что он уже видел за три года службы.
А потом луч фонаря зацепился за то, чего быть не должно.
— Доктор Пестич, у меня тут что-то есть, — произнёс он, стараясь, чтобы голос не выдал того, что творилось у него внутри. — Что-то... искусственное. Размером с кулак. Тёмное. Грани слишком правильные для камня.
— Не трогай руками, — донёсся встревоженный ответ. — Дай спектрографию сначала.
— Понял.
Марат опустился на корточки перед находкой. Сканер на предплечье отозвался серией показаний, которые не лезли ни в одну известную классификацию, — состав материала скакал при каждом повторном замере, будто предмет не желал, что бы его измеряли, будто сама его структура ускользала от любопытных приборов, как ускользает от сачка бабочка, которую пытаются поймать неумелой рукой.
— Доктор, спектрография бредит. Не могу определить состав. Может, сканер неисправен?
— А может, нашёл что-то такое, чего в каталогах просто нет, — ответил Пестич, и в его голосе впервые за одиннадцать недель прозвучало нечто похожее на азарт. — Бери образец в контейнер, Марат. И, слышишь меня, —руками не трогай.
Марат потянулся за герметичным контейнером на поясе, и в тесноте расщелины, разворачиваясь, задел находку тыльной стороной перчатки.
Ничего не произошло. Предмет остался неподвижен, как и подобает куску мёртвого камня.
«Повезло», — подумал он тогда, даже не предполагая, насколько ошибается. Устройство ждало не прикосновения ткани. Оно ждало прикосновения жизни.
Два часа спустя, уже на обратном пути к челноку, с контейнером подмышкой, Марат заметил неладное с правой перчаткой — тонкий разрыв уплотнительного шва у основания пальца, из которого медленно, по молекуле, выходил воздух.
— Доктор, у меня разгерметизация, небольшая. Иду к челноку.
— Принято, не спеши и не беги, — ответил Пестич. — Скафандр держит запас в несколько часов даже с такой пробоиной.
В узком проходе расщелины, в той самой слабой гравитации, что превращала шаги в полупрыжки, Марат оступился — и, чтобы не потерять равновесие, выбросил вперёд руку. Пальцы скользнули по выступу породы. Контейнер под мышкой качнулся. Крышка, которую он второпях не довинтил до конца, разошлась на долю сантиметра — ровно настолько, чтобы полоска кожи у манжеты скафандра, там, где перчатка уже не держала герметичность, соприкоснулась с находкой.
Вспышка пришла изнутри, а не снаружи. Не жар, не холод, не боль — короткое, абсурдное ощущение, будто сквозь голову насквозь, из виска в висок, прошло что-то невесомое и спросило о чём-то, не дожидаясь ответа, и тут же исчезло, оставив после себя только эхо чужого, нечеловеческого сознания, которому Марат не смог бы подобрать слова, даже если бы прожил ещё сто лет и посвятил их исключительно этой задаче.
— Марат? — обеспокоенно позвал Пестич. — Что там у тебя?
— Всё нормально, доктор. Оступился, — ответил он, и сам не до конца понял, солгал ли.
Спектрографический анализ, проведённый на борту в последующие сутки, дал результат настолько рваный и противоречивый, что старший инженер корабля списал его на неисправность прибора: состав находки менялся при каждом повторном замере, будто вещество медленно, по атому, растворялось в собственном контейнере. К возвращению на орбиту Земли, три недели спустя, от образца осталась горстка пыли неопределённого состава. В журнале появилась короткая запись: «Утрата образца вследствие нестабильности состава». Строчка легла в архив геологической службы рядом с тысячами таких же и больше никогда и никем не была прочитана вслух.
Ни один из четырнадцати членов экипажа не прошёл по возвращении ничего, кроме стандартного, ленивого медосмотра, какой полагается для невоенных экспедиций. Отклонений не нашли ни у кого. В том числе у Марата Соломина, чья короткая заминка в тесной расщелине стёрлась из памяти экипажа уже спустя месяц, растворившись среди сотен других мелочей четырнадцати недельного рейса.
Через два года он женился на девушке по имени Алина — инженере связи с той же орбитальной верфи, где работал теперь он сам, отказавшись от дальних рейсов ради спокойной, размеренной жизни на станции.
— Не заскучаешь без своих астероидов? — спрашивала она его накануне свадьбы, с лёгкой насмешкой разглядывая жениха поверх бокала.
— Три года искал что-то интересное среди камней, — ответил он. — Нашёл. Оказалось — совсем не камень, а красивая девушка.
Ещё через год у них родился сын. Назвали Виктором — в честь деда Алины, не доживший до звёзд человека прежней, земной войны, о которой мальчик впоследствии узнает только из школьного курса истории.
Виктор рос обычным ребёнком. Разве что чуть внимательнее сверстников разглядывал тени на потолке, чуть быстрее остальных укладывал в голове логические головоломки, которые отец от нечего делать раскладывал перед ним по вечерам на ковре гостиной.
— Пап, а почему звёзды не падают? — спрашивал пятилетний Виктор, глядя на проекцию ночного неба, которую Марат специально установил на потолке детской, чтобы сын засыпал спокойнее.
— Потому что у каждой есть своя дорога, сынок. И она по ней идёт миллионы лет, не сбиваясь.
— А у меня есть дорога?
— Конечно есть. Просто ты пока слишком мал, чтобы увидеть её целиком. Спи.
Однажды ночью, зайдя проверить сына перед сном — привычка, которую Марат не оставлял даже после двойной смены на верфи, — он услышал, как мальчик, крепко спящий, бормочет что-то несвязное. Не лепет, не обрывки мультфильма. Ритмичную, чужую фразу — ни на одном земном языке, что Марат когда-либо слышал от людей, по радио или в книгах.
Он замер у кроватки. По спине прополз холодок — тот иррациональный холод, что заставляет взрослого мужчину на мгновение поверить в то, во что он никогда бы не поверил при свете дня.