Евгений Щепетнов – Принц (страница 21)
Женщина медленно протянула руку, погладила цветок — белый, с желтыми и синими крапинками внутри. Он издавал тонкий, свежий запах, который усиливался к ночи. Женщина считала, что этот запах слишком резок для ночи, и если посадить эти цветы возле открытого окна спальни — точно не уснешь. Однако дочке очень нравились эти цветы, и теперь они росли везде — у окна ее спальни, у пруда, в котором медленно и важно плавали огромные цветастые рыбы. Дочка знала их всех, и называла по именам. Эти рыбы долго живут, очень долго! Иногда — переживают своих хозяев…
Медленно, с натугой встала, услышав, как захрустели суставы. Она была еще стройна, и силы не совсем ее оставили. Предки дали женщине красоту и запас телесной прочности, но…годы берут свое. Волосы будто пересыпаны мукой, глубокие морщины залегли на лбу. И только глаза…будто у молодой девчонки — ясные, красивые.
Анна родилась, когда женщине было двадцать пять лет. Это нормально для потомственных аристократов — вначале учение, потом служба Империи, а уж потом — личные дела. Пока не отслужишь — ни замуж сходить, ни беременеть нельзя.
Мужа она встретила на службе. Оба тогда служили при дворе — там и полюбили друг друга. Жениться нельзя, но любить друг друга закон не запрещает. Вот они и любили. А после любовных ласк долго лежали в постели — разговаривая, мечтая. О чем? О том, как будут жить после отставки. О том, как построят свое поместье — так, как им хочется, и будут в нем жить, растить дочку. А лучше — двух, или трех! Ну и сыновей неплохо — почему бы и нет?! Целую толпу сыновей! Чтобы озорные, шумные, чтобы дрались, ходили с расквашенными носами, а потом выросли огромными парнями, такими, как их отец.
Женщина вздохнула, а когда рука коснулась ее плеча — не вздрогнула, не испугалась. Здесь некого бояться. К ним никто чужой не ходит. Они отвадили всех. Друзей, врагов, родню, случайных посетителей — всех! Остались пятеро слуг, но никто из них не осмелится коснуться госпожи.
— Здравствуй, Иан! Что заставило тебя выйти из своей комнаты?
— Память — голос мужчины был густым, сильным, но время и его не пощадило. В голосе слышалась какая-то…надреснутость.
— Память… — эхом отозвалась женщина, и пальцы ее побелели, вцепившись в край мраморной вазы-клумбы — Какая я…глупая! Сегодня же день рождения дочки! Нашей доченьки…
Она провела рукой, испачканной в земле по лицу, и на нем остались три темные полоски, три следа от пальцев. Мужчина наклонился к ней — он был высок и могуч, еще могуч…и вытер темные полоски ладонью. Потом поцеловал женщину в лоб.
— Пойдем, навестим ее? Поздравим…
И они пошли. Мужчина держал женщину под руку, он смотрела в пространство, будто пытаясь рассмотреть что-то такое, что недоступно обычным людям.
По каменным дорожкам, мимо прудика с рыбами, мимо беседки из темного дуба они дошли до небольшого домика — белого, из резного мрамора. Он окружен цветами — теми самыми, белыми, с желто-голубыми крапинками. Они здесь повсюду — это было озеро из цветов, море цветов! Это был рай цветов…
Мужчина и женщина вошли в склеп. В нем было прохладно, и воздух напоен цветочным запахом. Здесь не было гроба, не было громоздкого саркофага — только резная скамейка из того же белого мрамора, и…статуя. Прекрасная девушка в легком наряде, развевающемся на ветру, сидела, откинув голову назад, и смотрела вверх, в небо, которое виднелось в стеклянной крыше склепа. Эта крыша стоила огромных денег, но зачем деньги, если их не тратить? Тех денег, что у них были, эта пара не могла бы потратить и за всю свою жизнь, и даже их дочь, если бы была жива, не смогла бы их потратить за годы и десятилетия. Мужчина некогда умел зарабатывать деньги, а еще — наследство богатых родственников.
Впрочем — женщина тоже принесла свой вклад в их семейную копилку, приданым, и наследством. Они были очень богаты. И очень несчастливы. И даже если бы у них не было столько денег, на последние золотые они бы построили этот домик для своей дочки.
Медленно сели на скамейку, и как всегда, начала женщина:
— Здравствуй, дочка! Вот и еще год прошел. Год — без тебя. У нас все хорошо. Папа читает книги, а еще — лепит скульптуры. Ты же знаешь, он всегда любил это делать. Вот и сидит в своей мастерской, даже на свет не показывается. Вылепит, и разобьет. Говорит — это недостойная скульптура. А я его не могу переубедить, тебя-то нет! Только тебя он и слушал, негодный упрямец. Я рисую. Но не рву картины! Я не такая привередливая, как папа.
Женщина помолчала, и продолжила:
— Со здоровьем у нас все хорошо. Папу вообще болезни боятся, бегут, как от огня! Помнишь, как он лошадь поднимал на плечах? Он и сейчас поднимет, если захочет. Только не хочет… Мы без тебя ничего не хотим. Совсем ничего, и никого. Нам осталось немного, подожди, пожалуйста. Скоро встретимся! Так хочется тебя обнять! Доченька моя, доченька… Папа ведь лепит только тебя…только нашу милую дочку.
Она замолчала, и теперь заговорил мужчина:
— Привет, дочка! Мама как всегда преувеличивает! Поднимал когда-то жеребца, так…время ушло. Но вообще-то здоров, чего мне сделается? А про скульптуры она зря говорит — я ведь люблю совершенство, а раз нет совершенства — зачем такая скульптура? Мне кажется, что если я сделаю совершенную скульптуру…она встанет и пойдет. И ты вернешься к нам. А мама тоже рисует только тебя, моя радость, любимка моя! Нам плохо без тебя! Но мама правильно говорит — мы скоро встретимся. Здоровье наше вот…живем, и живем. Я никак не могу умереть — меня только если на части порубить, и то — буду ползти и ругаться, ты же знаешь. А мама раньше умирать не хочет, говорит — мне плохо без нее будет. И правда — плохо. И кто-то ведь должен меня похоронить, правда? Жалко только что когда умрем, все это достанется твоим двоюродным братьям, дядьям да племянникам. Испортят поместье, превратят в отхожее место, засранцы! Но ведь нам уже будет все равно, не так ли? Главное, что мы будем с тобой. Подожди немножко, скоро! И с днем рождения тебя, милая!
Мужчина встал со скамейки и погладил голову каменной девушки, он не проронил ни слезы, глаза его блестели сухим огнем. Слезы уже выплаканы, остались только грусть и надежда.
Они молча посидели еще полчаса, прижавшись друг к другу. Потом мужчина мягко поднял женщину, взяв ее под руку, и они пошли по дорожке не оглядываясь. Тени прежних себя.
Мужчина ушел в дом, а женщина стала рыхлить землю в мраморной клумбе, держа в руке специальный инструмент садовника — маленькие грабли с тремя зубцами. Только в отличие от обычных грабелек, инструмент этот был очень высокого качества, с ручкой, инкрустированной перламутром. Женщина любила возиться в саду, бесконечно рассаживая и пересаживая цветы. Дочка любила цветы.
— Госпожа! Госпожа, простите… — тихий голос садовника, старого слуги, заставил ее отвлечься от своих мыслей. Сейчас она думала о том, что на следующей картине изобразит дочку сидящей на коне — грозной воительницей, которая сражается с толпой разбойников. Дочка вся в отца — сильная, ловкая, умелая! Она в Академии была лучшим бойцом среди девушек! А возможно и среди мужчин. Просто не все мужчины соглашаются драться с девушкой. Выиграешь — «
— Что тебе, Кассин?
Слуга работал у них долго, очень долго. Еще до рождения дочки. Вначале он был рабом, купленным на рынке, потом его отпустили на свободу, но он остался в семье. Женщина доверяла ему практически бесконечно. Впрочем — как и всем слугам, оставшимся в поместье. Всем пятерым.
— Письмо, госпожа! Письмо!
— Какое письмо? — нахмурилась женщина — Я же сказала, никаких писем! Ты разве не в курсе? Никаких людей, никаких писем! Нас нет! Мы умерли для мира!
— Письмо перебросили через забор. Привязали камень, и перебросили — так же тихо сказал слуга, за долгие годы отвыкший говорить громко в семье, в которой навсегда поселился траур.
— И что? Выбрось его! — резче, чем обычно потребовала женщина — Опять небось родственнички суют свое рыло. УзнаЮт, сдохли мы, или еще нет. В печь! В печь эту дрянь!
— Госпожа…посмотрите на конверт! — мужчина с поклоном подал письмо женщине.
Женщина недовольно повернулась, и…едва не ахнула, зажала ладонью рот. На конверте была нарисована смешная рожица — эдакая залихватская, ироничная, глазастая. Так дочка подписывала свои письма из Академии. Шалунья — еще та!
— Как это?! Что это?! Открой! — повелительно сказала женщина, истала вытирать руки о полотенце, висящее рядом, на перилах террасы.
Садовник аккуратно надорвал конверт с самого края, заглянул внутрь, и уже смелее стал рвать. Потряс конверт, и оттуда выпал листок, и еще один конверт — небольшой, в два раза меньше, чем первый. И на нем тоже была нарисована рожица. И написано: «Прежде чем распечатать, прочитайте листок!»
Женщина развернула небольшой лист, и прочитала: