Евгений Саржин – Все африканские демоны (страница 9)
– Меня не воспитывали никак, – отрезала Замиль. – Я сирота.
Меньше всего сейчас она была расположена раскрывать душу этому странному человеку и вспоминать проповеди своего безумного отца и покорную ему мать.
– Никто из нас не сирота, ибо есть Небесный Отец – один для всех своих детей и Мариам, благословенно будь имя её. – Адедайо указал на изображение над столом и опять перекрестился. – Но скажи, Замиль, позволь уж буду называть тебя так, раз тебе претит называться моей сестрой, есть ли у тебя друзья здесь, в Котону, может из твоих земляков?
Замиль покачала головой.
– Я давно одна во всем мире… Разве что Джайда – это моя старая знакомая, мы вместе бежали из Халифата.
– Хорошо же. – Адедайо сцепил руки в замок и прекратил улыбаться, его голос утратит рокочущие нотки проповедника и стал спокойным и сосредоточенным. – Ты, стало быть, бежала из Халифата. И говоришь, что знаешь нечто о том, что там сейчас происходит. Давай же об этом и поговорим.
Глава шестая
– Женщины здесь ходят так, что не поймешь, кто
Таона, сидя на постели, смотрела, как он ходит по комнате, в очередной раз чем–то выведенный из себя, и не знала, что сказать. Салах менялся – становился все более мрачным и дерганым, из него было все тяжелее вытянуть слово, пока он сам не решал оглушить её какой–то яростной тирадой. Он словно отдалялся от неё с каждым днем – и это мучило её.
Как и чувство, что она с ним совсем несогласна. Cалаха язвил Котону – сам вид этого города, такого далекого от всего, к чему он привык. Странно, ведь он не махдист, и никогда не казался ей истово религиозным.
Ну, а она религиозной и вовсе никогда не была, даже когда играла в правоверную махдистку – и ей Котону нравился все больше. Последние дни Таонга часто вспоминала байку, которую читала в детской книжке, про ослика, изо дня в день таскавшего на спине огромные вязанки дров. Однажды его встретил пони и сочувственно спросил: «Тяжело, наверное, носить такой груз?» – «Какой груз?» – спросил в ответ ослик.
Сейчас Таонга не просто понимала, а чувствовала смысл этой истории. Много лет назад, когда пришло время больших перемен, и за грохотом Великой войны над островом взвились флаги с восходящим солнцем, она приняла новое время. Без всякого восторга: её не трогали яростные проповеди махдистских имамов, которые она едва понимала, как и голос Самого, Избранного Справедливейшим, звучавший тогда из каждого приемника. Скорее завораживало новое время и те возможности, которые оно ей несло.
Но все оказалось не так, как она рассчитывала. Да, ей удалось подняться в маленьком мирке Марсалы, и совсем неплохо, в её кошельке появились деньги, но… она вдруг поняла, что не может тратить их так, как ей бы хотелось. Потому что новая жизнь, озаренная словом Махди, принесла ей, «истинной дочери Африки», бесчисленное количество ограничений. Нельзя показать локти, ноги выше щиколоток и волосы в присутственном месте, нельзя пить пиво, нельзя есть
– Мне скоро нужно будет уйти, – оборвал её мысли Салах, – поговорить с…важными людьми. Что у нас из еды?
– Я сейчас посмотрю, что можно быстро приготовить. – Таонга встала с постели и, накинув на плечи покрывало, двинулась в кухню.
Салах ушел. Он часто так уходил последние дни. Таонга не рисковала расспрашивать, хотя по отдельным недомолвкам понимала, что тот общается с местными магрибцами. Ограничения, которые здесь налагались на мусульман, – без разделения на махдистов и «старых», заставляли местную магрибскую общину держаться вместе. Но что Салах так настойчиво там ищет и почему все больше хмурится, когда читает новости не только из Халифата, но даже и из далекой Европы? Это нервировало Таонгу – и, словно без того у неё было мало проблем, опять появилась эта гладкая белая сучка, Замиль. Она раз написала ей, предлагая встретиться, но Таонга ответила, что не хочет (что было чистой правдой). И вот, несколько дней спустя, та появилась опять – с глухими намеками на деньги, которые можно заработать, и то, что теперь им всем нужно держаться вместе.
Таонге хватило прошлой попытки «держаться вместе», и, хотя прежняя ревность уже не точила её так сильно, ей бы все равно не хотелось лишний раз пересекаться. Но… оставшись одна, и с тоской оглядывая их маленькую душную квартирку, Таонга вдруг спросила себя, что будет дальше. Она в далекой стране, без знакомых – если не считать людей, с которыми прибыла, без связей, на которые так привыкла полагаться, без источника доходов. У неё были какие–то деньги, конечно, она не совсем с голым задом сорвалась с места, да и Салиха из Марсалы что-то шлет, но… что она хочет здесь делать?
Что она хочет здесь делать и кто она здесь? Жена Салаха? Нет, просто любовница, и он ни разу даже не намекнул, что хочет сочетаться с ней перед людьми и Всевышним. Да и из тех ли она женщин, на которых женятся? Салаху–то примерно известна её прошлая «добродетельная» жизнь в Марсале.
Но тогда кто? И как надолго? Салиха в своих сообщениях была вполне определенна – возвращаться пока рано. Вилайет все еще гудит после смещения старых шейхов, и о ней иногда спрашивают, и едва ли из простого любопытства. Её, конечно, связали с Салахом и Замиль, и объяснять, что она ни при чем, теперь уже слишком поздно. В Аль Джазире могли измениться лица, мелькавшие в правительственных выпусках, но не общие принципы, на которых держалось все. Жизнь человека, у которого нет влиятельных друзей, по–прежнему стоит там очень мало.
Но раз нельзя возвращаться туда, то надо искать себя здесь?
Искать себя здесь. Потому ли она в итоге согласилась поговорить с Замиль? Сейчас, идя по портовой улочке, Таонга пыталась представить, что из этого выйдет. В прошлый раз, когда Замиль и Салах попробовали поиграть с большими людьми по их правилам, они потеряли все, и должны были опрометью бежать – прихватив заодно её и ни о чем не подозревавшего ранее Стефано. И, где–то в глубине души, свербело нехорошее предчувствие, что и эта игра ничем хорошим не кончится. Но не возвращаться же назад, к этой вечной подвешенности, когда с раннего утра, когда она просыпается в одной постели с Салахом и до вечера, когда готовит ему неизменный чай, её терзают вопросы – кто она здесь? И зачем?
Впрочем, тяжелые мысли, с которыми Таонга выходила из дома, быстро развеивались по мере того, как она шла по портовой улочке в ресторанчик, где назначила ей встречу Замиль. Котону, казалось, был несовместим с унылым самокопанием, веселая суета портового района захватила её уже с первых шагов. Ей приходилось и раньше бывать в больших городах – Мадине, Алжире, Сусе, но Котону был другим, другим во всем. Не привыкшая долго рефлексировать, Таонга затруднялась подобрать правильные слова, но город кипел жизнью – жгучей, перченой, как местные закуски, обжигающей, как полыхавшее в небе тропическое солнце. Оглядываясь по сторонам, Таонга видела, как голые по пояс грузчики, с лоснящимися от пота мускулами, хлопали продавщиц фруктов по крепким задам, а те только смеялись в ответ, сверкая белыми зубами. Как уличные бездельники цедили дешевое просяное пиво из банок, затягиваясь вонючими сигаретами и сплевывая на землю, как тут же рядом две женщины, чьи арбузные груди едва не вываливались из выреза платьев, яростно вгрызались в мякоть купленных на лотке апельсинов, а во внутреннем дворике немолодой мужчина с проседью в волосах мочился у столба, не стесняясь того, что проходящие его видят.
В Аль–Джазире сама мысль о том, что можно так жить, ужаснула бы её, но здесь слова осуждения просто не шли на ум. Этот город просто был таким, как он есть – и тут было так же невозможно представить жизнь по правилам запутанной, лицемерной морали, которая окружала её последние четверть века, как и стыдливые
Впрочем, своя вера у Котону все же была, и Таонга здесь и там видела её следы: то уличный алтарь, где курились испускавшие ядовитый смрад скрученные свечки, то какого–то оборванного бродягу, который отплясывал дикий танец перед толпой зевак, зачем–то держа под мышкой связанного черного петуха, то молельный дом со странным символом – змея, обвивавшая крест.