Евгений Саржин – Все африканские демоны (страница 8)
Женщина, подойдя к двери, нажала на круглую ручку, и дверь бесшумно распахнулась. За ней бежали вверх крутые ступеньки. Замиль сглотнула, когда её провожатая шагнула в проем и двинулась вверх по лестнице, ничуть не сомневаясь, что та последует без вопросов. Куда она попала? И во что ввязывается? Мелькнула нехорошая мысль, что здесь она никто – чужестранка с липовыми документами, без единого знакомого из местных – если не считать самого Адедайо, конечно. С ней могут сделать там все что угодно, и никого, кроме Джайды, такой же чужачки, это не обеспокоит.
Она заколебалась перед первой ступенькой, охваченная внезапным иррациональным желанием развернуться и бежать, но чернокожая женщина, уже успевшая подняться на несколько ступенек, повернулась и посмотрела на неё, как мать смотрит на закапризничавшего ребенка. И Замиль двинулась следом, ругая себя за трусость. Ну что с ней могут тут сделать? Убить? Зачем, она никому в Котону еще не перешла дорогу. Изнасиловать? Если и так, велика ли потеря, c её–то прошлым ремеслом.
На лестнице царил полумрак, но через два пролета её провожатая потянула дверь. Замиль шагнула за ней и болезненно сощурилась – они вышли на второй этаж, в помещение, купавшееся в расплавленном золоте дагомейского полудня. Через пару секунд, когда глаза чуть привыкли к новому свету, она подняла взгляд и ахнула.
Лестница вывела их в небольшую круглую комнату, очевидно, угловую. Окна, здесь уже не окрашивающие свет красноватым, шли от пола до потолка, и возникало чувство, что все помещение плывет над землей. Силуэты пальм, двухэтажный склад–магазин напротив, улица, по которой тек привычный поток прохожих, автомобилей и повозок – обычный район Фиджросе со всем его пестрым убожеством. Но здесь, в нескольких метрах над землей, словно был уголок какого–то другого мира. К стене примыкал шкаф с резными ручками, шаги заглушал темно–бордовый ковер, на одном из стекол, cловно окно в другой мир, темнело уже знакомое ей изображение чернокожей женщины, поднимавшей такого же чернокожего ребенка. И стол, огромный, из дорогой древесины, поблескивавший темным лаком, за которым, откинувшись на спинку стула, сидел Адедайо в своей широкой хламиде, и смотрел на неё так, словно загодя не верил ни единому слову, которое она могла бы ему сказать.
Её провожатая проговорила что-то на незнакомом языке (теперь это не был французский), Адедайо кивнул, бросил пару слов в ответ, и женщина исчезла, а Замиль так и осталась стоять перед роскошным столом, внезапно остро ощутив себя лишней в присутствии этой темнокожей Мадонны и её такого же темнокожего служителя.
Секунды текли одна за другой, Адедайо все так же рассматривал её, бесцеремонно и испытующе, и первое замешательство начало уступать место раздражению.
– Ис–саламу–алейкум, – сказала Замиль по-арабски, кажется, громче, чем следовало. – Ты говорил, что мы можем поговорить. Я пришла.
Адедайо вдруг улыбнулся – и улыбка совершенно изменила его лицо. Только что он выглядел как офицер полиции, готовящийся расколоть мелкого воришку – и вот уже улыбался ей, как давно не виденному другу, и даже его большие черные глаза вдруг словно залучились дружелюбием.
– Ва–алейкум–ис–салам, – проговорил он в ответ. – Я рад, что ты нашла время поговорить. Правда рад, Замиль. Ну, что же ты стоишь? Бери стул, присаживайся, ты наша гостья.
Еще до того, как до неё дошел смысл сказанного, Замиль поразил голос – низкий, богатый оттенками, мягкий и при этом властный. Вдруг подумалось, что такой человек должен хорошо петь. Теперь он был совсем другим, чем по время их первой встречи. В De Koungbe он выглядил вечерним гулякой, готовым и выпить, и опрокинуть на лежанку женщину – здесь же в каждом его жесте, в модуляциях голоса сквозила властность, глубина, понимание собеседника. Словно хамелеон, он менял поведение под окружающую среду.
Говорил Адедайо с ней, конечно, по-арабски, так, как она запомнила по первой с ним встрече – на странном сочетании сразу нескольких сахарских диалектов и интонаций
Замиль развернула стоявший возле стола черный стул и села напротив Адедайо, поборов забытое детское желание сложить руки на коленях, как школьница на экзамене. Проклятие, да нет у неё никаких причин робеть перед этим африканцем! Но глубокие черные глаза Адедайо, казалось, гипнотизировали.
– Ты говорил, что, если у меня будет что-то интересное о жизни в Халифате, что-то, что кажется мне важным… я могу написать тебе, и мы встретимся – сказала она.
Адедайо кивнул, все так же улыбаясь ей, потом наклонился куда–то в сторону и вытащил небольшую металлическую банку и невысокий широкий стакан из толстого стекла.
– Я так говорил, – подтвердил он. – Хочешь немного имбирного лимонада? День сегодня жаркий. Как, впрочем, и любой другой день здесь.
– Нет, – машинально ответила Замиль, но при взгляде на запотевшую и, видимо, холодную банку с яркой наклейкой, её рот увлажнился. Она брела до этой церкви чуть не пару километров. – Хорошо, выпью. Давай.
Адедайо пододвинул ей стакан, потом банку, и Замиль почувствовала упоительно жгучий холод. Здесь, в этом маленьком кабинете, словно господствовал особый климат – колкая прохлада воздуха, явно пропущенного через хорошие климатики: мягкое кожаное кресло, повторявшее изгибы её тела, освежающие напитки из портативного холодильника… Еще не роскошь, но уже все признаки того, что Адедайо – или кто там в действительности стоял за этой Церковью Утешения – не имел нужды мелочно экономить, проектируя свой кабинет.
Сделав несколько глотков напитка – острого, пряного, покалывающего язык сочетанием имбиря и цитруса, – Замиль продолжила:
– Я из Мадины. Это вилайет Аль Джазира… в прежние времена называлось Сицилией. Мы бежали оттуда, после того как… скажем так, поссорились с важными людьми. Я могла бы рассказать кое-что из того, что знаю. Но мне интересно, зачем ты это собираешь и… на каких условиях?
Аккуратно выравненные брови Адедайо приподнялись.
– Знаешь ли ты, где находишься сейчас, Замиль? – спросил он её все тем же глубоким, задушевным голосом. – Знаешь ли ты, в чей дом вошла и чей лик изображен надо мной?
Он указал на приклеенное к окну изображение чернокожей Мадонны и осенил себя крестом. Замиль невольно вздрогнула. В Аль Джазире
Конечно, она не в Халифате, но трудно отказаться от привычек всей прошлой жизни. Замиль до сих пор вздрагивала, равно когда видела голые ноги или незакрытый крестик.
– Я знаю про Церковь Утешения, – хрипло ответила она, – но не понимаю, зачем церкви все это нужно? И… готова ли эта церковь заплатить?
Последние слова Замиль вытолкнула из себя с некоторым усилием. Сейчас, когда Адедайо смотрел на неё проникающим, казалось, в само сердце взглядом, а прекрасный лик девы с младенцем словно плыл над его головой, сама мысль о деньгах выглядела неприличной. Она внутренне встряхнулась, пытаясь избавиться от наваждения. Да какое ей дело до местных порядков и того, во что верят эти туземцы! Ей просто нужны деньги.
– Церковь Утешения – это дом для тех, кто потерялся в завертях нашего мира, кто забыл, для чего пришел сюда, кто не понимает, за что Господь посылает человечеству все эти чудовищные испытания – но кто хотел бы это знать. И кто нашел ответ в служении Явившемуся в Наш Мир, Чтобы Спасти, в словах отдавшего жизнь за грехи еще не рожденных. – Голос Адедайо, сначала звучавший мягко и успокаивающе, с каждым новым словом обретал иные, властные ноты, рокотал далеким гневом, невидимым, но грозным, словно буря за линией небосвода. – Ибо кто мы в этом мире без Него? Пыль на ветру, мотыльки, утром рожденные и вечером умирающие. И ты спрашиваешь о том, что нужно Церкви, сестра?
– Я не твоя сестра. – Замиль потребовалась пара секунд, чтобы стряхнуть с себя наваждение, голос Адедайо словно пригвоздил её к стулу, и она вдруг ощутила смутную вину, сама не понимая, за что. – Я пришла сюда потому, что ты сказал, что… что, если я буду знать что-то важное о жизни по ту сторону, я могу рассказать. И… и за это ты можешь заплатить?
– Деньги – не зло, ибо так устроен наш мир, что они нужны человеку. – Адедайо по–прежнему смотрел на неё в упор, но теперь уже без прежней улыбки, и Замиль невольно поежилась. – Деньги не зло, ибо они всего лишь кусочки пластика или металла. Зло же рождают наши души, души, окутанные первозданной тьмой… Ты махдистка?
– Нет. – Замиль ответила резче, чем было нужно, и, кажется Адедайо понравился её ответ. Он сощурился.
– Но ты ведь выросла в Государстве Закона, как обрезанные кичливо называют свое царство лжи и лицемерия. – На лице Адедайо, как облака в ветреный день, сменялись чувства: интерес, недоверие, осуждение, понимание. Замиль не могла понять, что из них искреннее и что наигранное. – Как же так получилось, что тебя не коснулась отрава лже–пророка? Может, тебя воспитывали в старой вере?