Евгений Саржин – Все африканские демоны (страница 7)

– Что тебе рассказывали? – она села рядом с ним, словно надеясь скрасить его мрачное настроение, и вздрогнула от неожиданности, когда Салах опустил руку на её плечо.

– Разное, – сказал он. – О жизни здесь и о том, что слышно… оттуда. Давай выпьем чай?

И они пили чай, а потом ужинали запеченной рыбой и жареными бананами, пили приторный местный сок из жестяных банок и разговаривали. Не о том, что их окружало – сейчас, казалось, Салах был настроен вспоминать. И он вспоминал: свою долгую жизнь бродяги, Касабланку, Агадир, поездку до Бейрута. Людей, который он видел там, и все то, что осталось за спиной.

А вечером они любили друг друга. Обычно скупой как на слова, так и на ласки, в этот раз Салах долго нежил её руками и языком, и Таонга таяла в его руках, а после кричала от счастья.

И ночью, когда Салах уже уснул, она долго лежала рядом с ним, глядя в потолок, и улыбаясь своим мыслям. Не так–то все и плохо в этом Котону вышло, по итогу.

А потом её наладонник издал тихий перезвон. Пришло сообщение. Кому она понадобилась в полдвенадцатого ночи?

Таонгу кольнуло нехорошее предчувствие, она покосилась на Салаха – тот не проснулся. Она потянулась за устройством. Так и есть, пришло сообщение, цифры и кодовый знак из двух латинских букв вместо номера. Тронув экран, она прочла написанные по–итальянски строки:

«Надо поговорить. О том, что мы видели дома. Это может быть важно и для тебя, и для меня. Деньги. Большие люди. Салаху лучше не говори. Замиль».

Глава пятая

Замиль глубоко вдохнула и почувствовала, что по её спине пробежал холодок – хотя солнце все так же полыхало в небе и липкий тропический жар струился по коже. Это должно быть где–то здесь – место, где её ждет Адедайо. Но нужна ли ей эта встреча?

Вопрос, словно тупая головная боль, изводил её последние дни, заставляя ворочаться в кровати, делать ошибки в танце, отравляя, казалось, даже вкус пищи. Что хуже всего, ответа на него не было и быть не могло. Конечно, развернуться и потащиться обратно домой тем же путем по запруженным улицам Фиджросе можно и прямо сейчас. Никто не накажет, но, вернувшись домой, она… ничего не изменит. А это пугало Замиль едва ли не больше всех возможных последствий её встречи с Адедайо.

Прошло почти две недели с её первого вечера в De Koungbe, и она уже начала понимать местную жизнь – как и свои перспективы в ней. Фиджросе предсказуемо оказался унылой дырой, хотя её и уверяли, что это еще не худший район в Котону. Но Замиль хватало того, что она видит вокруг. Беднота и удушающая жара, мусор и запах мочи, дешевые харчевни, автомойки, центры по переработки рыбы и металлолома. Пара–тройка увеселительных (скорее, просто злачных) мест вроде их ресторана не меняли картину сколько–нибудь существенно.

И её нынешним доходам это место вполне соответствовало. Примерно посчитав, Замиль пришла к выводу, что денег, которые она зарабатывает в De Koungbe, хватит на то, чтобы питаться, оплачивать их унылую квартирку и еще чуть–чуть сверху – пару раз в месяц порадовать себя походом в какой–то дешевый ресторанчик или купить недорогое тряпье в душном местном «маркете». Прожить–то можно, но о том ли она мечтала? А ведь другая жизнь – вот она, совсем рядом, сверкает стеклянными башнями в сапфировом небе. Там один божественный коктейль в баре может стоить больше, чем Ятти ей платит в день, там роскошь, там удовольствия, там… свобода. Свобода, которой ей не видать без денег.

И она все чаще поглядывала на листик, где был записан телефон этого странного мужчины. И не просто поглядывала – осторожно, словно невзначай, пробовала расспрашивать о нем у тех, с кем могла говорить. И пусть собеседников, знающих арабский, вокруг было не так много, они оказались вполне разговорчивы.

Адедайо был известен в этой части Фиджросе как священник из церкви Утешения, по крайней мере так Замиль поняла это слово. Уже это заставляло местных магрибцев цедить слова о нем презрительно – не перегибая палку, впрочем, они ведь осознавали, что находились на земле кяфиров. Прихожанами этой церкви были многие жители Котону – в особенности, его бедных районов. Про обряды в церкви отзывались глухо и презрительно – «всякая мерзость». Это бы Замиль скорее оттолкнуло, чем заинтересовало, но в разговорах всплыло и другое. «Все священники церкви Утешения – стукачи слепней», – презрительно сплюнул Ятти, – ходят здесь и там, вынюхивают, потом сдают кого нужно кому нужно. Язык при них лучше не распускать, а уж особенно нашему брату».

Иронично, конечно, это «нашему брату» прозвучало – для неё, всю жизнь ненавидевшей новый Халифат, не верящей в Махди дочери датчанина и марокканки. Но она прибыла оттуда, она говорила на их языке – и местные магрибцы торопились её предупредить, как свою.

Предупреждение, впрочем, Замиль истолковала не так, как они от неё ожидали.

Если Адедайо имеет какой–то доступ к власти, да хоть в качестве осведомителя, то значит, у него есть и деньги, ведь одного без другого не бывает. В Мадине Замиль зарабатывала не так плохо, но не знала, на что деньги тратить, а здесь начала мучиться от острых приступов сребролюбия. Адедайо сказал: если что-то будешь знать, можешь подзаработать. И она вновь и вновь вспоминала, как дрожащими руками копировала разговоры на наладоннике разомлевшего шейха, как мечтала продать то, что скопировала и получить за это деньги. Как все обернулось. Имело ли это какую–то ценность здесь, в Котону? Ведь тысячи километров отделяли обветшалые блоки Фиджросе от борделей Мадины. Но Адедайо сказал, что собирает любую информацию оттуда – почему бы не попробовать? А вдруг она сможет найти и предложить что-то еще? Надо же в конце концов выбираться к другой жизни!

И тут еще Стефано. Замиль периодически говорила с ним по наладоннику, куда установила местную карту – больше от скуки. И от него узнала, что рыбак следил за новостями из родных краев, как Сицилии, так и Европы. И там что-то происходит.

Она не была уверена, есть ли хоть какая–то связь между выступлениями Ордена Верных в их вилайете, введением чрезвычайного положения, смещением правительства – и, предположительно, биологическим терроризмом в Союзе Обновления, где неизвестные пробовали искусственно распространять какое-то опасное заболевание. Но чутье говорило ей, такая связь вполне может найтись, и вдруг это действительно окажется важным… А все, что важно, – стоит денег.

Размышляя, Замиль сама не заметила, как оказалась перед зданием из красного кирпича – совершенно непривычное для Фиджросе архитектурное решение – с высокими закругленными окнами, роскошной деревянной дверью, над которой переливался позолоченный знак, змея, обвивающая крест. Мгновенная вспышка в памяти – Адедайо подходит к ней, и на его хламиде блестит заколка такой же формы. И Замиль опять почувствовала липкое холодное прикосновение где–то внутри. И здесь новая вера – когда она едва унесла ноги от фанатиков старой. Опять люди, которые играют в какие–то свои игры и смотрят на остальных, как на фишки в нардах. Мало ли ей было этого в прошлом?

Но тут же встряхнула головой и обругала себя трусливой овцой. Здесь нет шейхов. Это просто местная церковь, и даже если её настоятели тайно сотрудничают с правительством – ей–то что? Священнослужители везде трутся около власти, ничего нового. Она не будет лезть глубоко, просто, может быть, чуть подзаработает.

И Замиль, протянув руку, нажала на круглый черный звонок. И вздрогнула, когда пронзительно прокричал петух.

Она ожидала звука шагов, но с другой стороны не донеслось ни единого звука. «Никого нет?», – подумала Замиль, не то с разочарованием, не то с облегчением, и вдруг дверь бесшумно приоткрылась, заставив её попятиться от неожиданности. В дверном проеме появилась чернокожая женщина средних лет, в лилово–зеленом платье с большим вырезом на груди. Её шею, как и шею Адедайо, охватывала золотая цепочка, на которой поблескивал уже знакомый ей символ: крест–и–змея.

Окинув её взглядом, женщина произнесла несколько слов на французском, но Замиль только покачала головой и вымучено улыбнулась.

– У меня встреча с Адедайо, я писала ему через наладонник, – проговорила она по-итальянски, надеясь, что та поймет хоть что-то, как она иногда ухватывала общий смысл сказанного ей по-французски.

Лицо женщины осталось таким же непроницаемым, она еще раз смерила взглядом Замиль, прищурилась, как будто что-то припоминая, потом распахнула дверь, сделав приглашающий жест.

Замиль, невольно сделав глубокий вдох, вошла внутрь.

Она сама не знала, чего ожидала увидеть – никогда раньше не бывала в таких местах. Да что там, она и в мечети–то никогда не бывала, даром что выросла в Халифате – туда женщин вообще неохотно пускали, а когда Замиль нашла своё место в веселом доме, ей и приближаться ко входу стало запрещено. Не то чтобы ей и очень хотелось, впрочем. И вот она стояла в просторном холле молельного дома, охваченная боязливым любопытством.

Широкие окна располагались высоко, так, что она едва бы могла выглянуть через них. Казавшиеся снаружи обыкновенными, они, вероятно содержали некую примесь в составе стекла, ибо льющийся с улицы свет принимал красноватый оттенок и был слегка приглушенным. Из–за этого все помещение окутывал подернутый легким багрянцем полумрак. Замиль задохнулась, увидев на стене напротив стеклянный витраж, изображавший знакомый символ: дева с прикрытыми волосами прижимала к себе младенца, сверху на обоих лился свет. Она не бывала в церквях, конечно, но знала, на чем строилась религия «старых людей», которую им милостиво позволили сохранить в пределах вилайета Аль–Джазира. Но здесь что-то было не так, что-то настолько очевидное, что Замиль потребовалось пара секунд, чтобы понять. И дева, и младенец у неё на руках были чернокожими, а в стороне от них росло дерево, которое оплетала огромная змея. Витраж дрожал и переливался осколками приглушенного окном света, и Замиль невольно остановилась, разглядывая его, но в следующую секунду почувствовала легкое, но настойчивое касание. Встретившая её женщина успела закрыть за ней дверь и теперь взяла под локоть, явно требуя следовать за ней. И Замиль пошла – к еще одной двери, скрытой в глубине холла. После влажной уличной жары воздух упоительно холодил её лицо и голые руки, хотя она не видела климатиков, и не слышала звука их работы.