Евгений Саржин – Все африканские демоны (страница 6)

– Купи, – кивнул Салах. – Сейчас, подожди, дам тебе деньги.

Так и вышло, что после обеда Таонга вышагивала по залитой солнцем улице с высоко поднятой головой, очень собой довольная. Подходила к концу их вторая неделя в Котону. Теперь она уже не была той перепуганной женщиной средних лет в целомудренном длинном платье и с покрытой головой, которая в ужасе пялилась на голые ноги африканок и шарахалась от гудков за спиной.

Раскошелившись, Таонга приобрела себе платье в дагомейском стиле, зеленое, в синюю клетку, которое больше подчеркивало, чем скрывало её пышные формы, модные сандалии с брошью–застежкой, цепочку на открытую по местной моде шею и ключицы. Поискав, нашла хорошую парикмахерскую и выбрала прическу, которую видела у местных женщин её возраста, – волосы, взбитые в плотные кудри, с нанизанными на них металлическими колечками.

А выйдя из парикмахерской в новом платье, окутанная густым, терпким ароматом местных духов, посмотрела, щурясь, на уличную суматоху в лимонном свете полудня, и рассмеялась. В Марсале, с тех пор как над ней поднялось знамя с восходящим солнцем, она жила двойной жизнью – набожность и скромность требовалось играть, как заученную роль на театральных подмостках. Да, все знали, что это игра, и под целомудренной одеждой скрывается все то же порочное тело, знали, но… делали вид, что приличия соблюдены.

Котону же жил иначе, и, шагая по улице, она упивалась своей женственностью, которую больше не надо было таить, с наслаждением подставляя жаркое тело солнцу и цепким взглядам проходивших мимо мужчин. Как будто последние двадцать лет просто свалились с её плеч, и она впервые ощутила, какую несла тяжесть.

Салаху её перемена не понравилась – он не сказал ничего, но Таонга все видела по тому, как он на неё посмотрел, как дернул щекой, как презрительно сбросил её новое платье с их кровати вечером. И она старалась ему угодить – по–прежнему одеваясь дома в жаркую одежду в стиле Халифата, опуская глаза и пытаясь быть настоящей женщиной из Даулят–аль–Канун. Много лет Таонга играла эту игру – но сейчас она давалась ей очень тяжело. Даже перед ним.

Вот и сейчас, выйдя из дома, она с удивлением поняла, что ей легче и свободнее на улице. Пестрая толпа больше не пугала, потому что она ощутила себя её частью. Представлявшиеся совершенно неразличимыми в первые дни, местные, в действительности, оказались очень разными, и она уже начинала определять на глаз, где кто. Вот это коренные дагомейцы, эти откуда–то с севера, может из Мали или Чада, вот явно беглецы из Халифата с берберскими рожами, а вон та баба, угольно–черная, с оттопыренным задом, с самого юга материка.

Единственное, что портило ей настроение, – это неспособность нормально общаться с людьми, да хотя бы обругать кого–то так, чтобы тот понял. Но и здесь не все было так плохо. Таонга уже осознала, что, как в Котону нет единого облика жителей, так нет и единого языка. Город бурлил и переливался всеми цветами африканской радуги: люди вокруг говорили на французском, чистом и ломаном, на английском и еще на нескольких местных языках, даже названий которых она никогда раньше не слышала. Фразы на иджо из детства мистическим образом всплывали в памяти, когда кто–то её толкал на людном тротуаре, и она мало волновалась о том, насколько они понятны местным или насколько правильно она их произносит. Французский же, к её радостному удивлению, оказался достаточно похож на итальянский, и она уже без проблем понимала большую часть уличных надписей.

Что ж, а сейчас надо найти то место, где ей пообещали вставить новую карточку в наладонник.

Это оказалось не так сложно. Паутина улиц прибрежного района, угнетавшая в первые дни, как будто внезапно обрела свой смысл и логику. Вывеска просто вдруг вынырнула навстречу за очередным поворотом – как будто сама искала её. Большим плюсом было то, что один из здешних продавцов, сухощавый малийский бербер, немного объяснялся по-арабски.

– Готово, – сказал он ей через десять минут, протягивая оба наладонника. – Ты же знаешь, что все они подключены в сети Le rayon de miel8?

– Это здесь как Зеркало? – уточнила Таонга, и тот посмотрел на неё недоуменно.

– Это сеть Le rayon de miel, – повторил он. – Она связана с порталом «Дагомея», который держит правительство. Ну и с его «слепнями», естественно. Потому всё, что ты пишешь, оказывается у них на облаке. Ну да это везде так. Чтобы жить, надо следить за языком, верно?

Все это звучало как набор слов для Таонги – какая–то «сеть», правительство и его «слепни»… А облако–то здесь при чем? Наверное, это просто местный диалект, который она еще не приучилась разбирать как следует. Это и неудивительно – продавец говорил по-арабски как выходцы из Западной Африки, добавлял то французские, то вообще невесть какие слова, а произносил их так, что Таонга напряженно вслушивалась, и все равно временами скорее догадывалась, чем понимала, что тот имеет в виду.

– Но я же смогу выходить в Зеркало… Интернет, – поправила она себя, вспомнив, какое здесь слово используется, – говорить с людьми, смотреть новости?

– Конечно, а зачем еще ты покупаешь карточки? – пожал плечами продавец, и Таонга протянула ему жесткие разноцветные полоски дагомейских франков.

Так у них и оказалась местная связь.

Салах, получив назад свой наладонник с местной картой, погрузился в «зазеркалье», его пальцы танцевали по экрану, на котором вспыхивали то арабские, то латинские значки – и чем больше он читал, тем мрачнее становился.

Он не говорил Таонге, что именно там прочел, а она не решалась расспрашивать, но ей передалось его напряженное настроение. Следующие дни она старалась передвигаться по квартире как можно незаметнее. Разогревала на плите местную еду (почти все было острым), включала печку для неизменного мавританского чая, иногда тайно переписывалась со Стефано, пытаясь узнать какие–то новости хотя бы через него. Но рыбак тоже был неразговорчив и отвечал ей уклончиво.

Помимо мрачного расположения Салаха, её угнетало так же то, что она не могла найти способ нормально общаться с дочерями – коммуникаторы Государства Закона, как тот же привычный ей маль–амр, не могли пробиться через невидимую стену, отделявшую этот мир от покинутого. Все, что у них вышло – это отправить несколько слов через банк, через который со зверской комиссией Таонга получила деньги из Марсалы. «У меня все хорошо», – написала Салиха в поле «назначение платежа», и Таонга едва не расплакалась от этих скупых слов.

Это оказалось неожиданным для неё самой – любящей мамой–наседкой она никогда не была. Младшую, Башару, забрали на воспитание родители её отца, и она особо не возражала, видясь с ней последнее время несколько раз в год. Салиха же, которой через месяц должно было исполниться двадцать три, с детства росла себе на уме и смотрела на сторону. Уже в семнадцать лет она начала тайно встречаться с парнем, потом с другим, а в двадцать один они съехались и провели обряд по африканскому обычаю. С тех пор у Салихи была своя жизнь, и она никак не показывала, что нуждается в материнской заботе – если не считать того, что периодически расспрашивала, много ли денег приносит «Аль Мусафир».

И все же… это была её дочь, её плоть и кровь. В день их бегства из Марсалы Таонга набрала её, – и они говорили о том, что делать дальше, как взрослая женщина со взрослой женщиной. Таонга сама набросала документ, дающий Салихе право управлять пансионом, сказала, к кому обратиться и что сказать. В том числе и то, что она отрекается от матери, – если так будет нужно. На прощание Салиха, обычно молчаливо–сдержанная, крепко обняла её, и Таонга остро ощутила, что не одна в этом мире. И вот теперь их разделяют тысячи километров, и ей даже весточку непонятно как передать.

В тот день Салах ушел куда–то после обеда, сказав ей дожидаться его дома – и она, убивая скуку, бродила по страничкам местной сети, с грехом пополам читая по-французски. Даже то, что она поняла, не складывалось в её голове в единую картинку.

Она натыкалась на упоминания зараженной земли к западу от Новой Дагомеи – очередной струп отгремевшей войны, жуткие фотографии полуголых черных мужчин с черепами в руках, видеоролик с тем, что, как она поняла, было местным богослужением.

Сначала листавшая странички от нечего делать, Таонга со временем увлеклась, нажимала то здесь, то там, рассматривая картинки и запуская видеоролики. В комнате звучал то французский, то английский, то йоруба, но она понимала их почти одинаково плохо. Но ей просто нравилось слушать эту речь и ощущать себя в новом мире – мире, так не похожем на все, знакомое ей.

Таонга так увлеклась, что не заметила, как скрипнула входная дверь и в комнату вошел Салах. Уже начинало вечереть.

– Как прошел день? – спросила она, вставая. – Чем ты занимался?

– Искал наших, – ответил Салах, скидывая с ног сандалии. – Хотел поговорить кое–о–чем.

– Поговорил? – спросила Таонга, но он как будто её не услышал.

– Какое же паскудное место этот Котону, – с отвращением сказал он, садясь на диван. – Больше десяти лет здесь не был. Тогда была помойка, и до сих пор осталась помойкой.

Таонга промолчала. Её Котону, наоборот, все более захватывал. Но она не хотела спорить.