Евгений Саржин – Все африканские демоны (страница 3)
– Где здесь можно поесть? – спросила она у хозяйки, которая сидела в плетеном кресле, елозя пальцами по наладоннику.
– Ресторан открыт с восьми, – ответила та, не отрываясь от экрана.
Глава вторая
– Я смотрела какие здесь цены, – сказала Таонга. – Примерно пыталась переводить на истинные денары. Того, что будет посылать мне Салиха, хватит либо на съем квартиры, либо на еду. Не хочется совсем её без прибыли оставлять. У меня есть, конечно, немного денег на счету…
Салах вернулся на «Грифон» и объявил Стефано, что съезжает – он нашел жилье. После чего предложил Таонге немного прогуляться. Она согласилась с радостью, втайне надеясь, что тот приведет её в какое-то укромное местечко, где можно будет, наконец, заняться любовью. Но вместо они пришли в небольшую забегаловку на краю порта, где Салах заказал им по кофе со льдом – после чего заговорил с ней о Котону.
– А где ты меняла деньги?
– Возле главного здания порта стоят менялы. Я сначала разбила у них чуть–чуть, чтобы проверить что не обманут, а потом разбила чуть больше. А дальше по улице есть банк, и, кажется, там можно получить деньги из Даулят–аль–Канун, но я не знаю…
Она не договорила. Не потому, что не вспомнила вовремя арабское слово, а потому что её глодала обида. Салах спрашивал её, как она собирается тут жить и на что, совсем не так, как мужчина говорил бы об этом со своей женщиной. Но с чего она вообще вообразила…
– Здесь подлый курс. – Салах пожал плечами. – Я сталкивался с таким. Это было лет десять назад, но, кажется, ничего особо не изменилось. Получить деньги из банка Халифата можно, но они сдерут свою мзду, шакалы. В общем, хорошо, что пока есть на что жить, но я бы на твоем месте задумался, как можно зарабатывать.
Таонга уже раскрыла рот, собираясь спросить: «А разве мы не будем жить вместе?», но в последний момент осеклась, и поднесла к губам стакан с холодным кофе.
Больше двух недель прошло с того дня, как Таонга увидела его лежащим на полу складского помещения в Хергле, в пропитанной кровью рубахе и с жуткой гримасой боли на лице. Салах выздоравливал, уже одеваясь и перемещаясь без посторонней помощи, хотя его плечо и рука все еще не обрели полную подвижность. Но, по мере выздоровления он все больше отдалялся от неё. Таонга не отходила от него днями, ловя малейшие проявления нежности и признательности, – но мавританец, похоже, нуждался в этом все меньше и меньше. Он снова уходил в свой мир и не звал её за собой.
Погруженная в свои печальные мысли, Таонга пропустила его следующий вопрос.
– Что, прости?
– Говорю, арабский тут мало кто знает, таких людей искать надо. А так – либо французский, либо эта их тарабарщина. Хорошо еще, что по-французски я немного говорю. Твои же родители были откуда-то отсюда, верно? Ты знаешь какой-то здешний язык?
– Мы из Нигерии, – ответила Таонга хмуро. – Я немного говорила с родителями в детстве на иджо, но потом они стали говорить с нами по-итальянски, и я почти все забыла. Местных я не понимаю вообще.
– Плохо.
Да уж ничего хорошего. Салах сказал, что сейчас ищет, куда бы им переехать, – и Таонгу обрадовало это «им». Значит, он все–таки не выгоняет её прочь из своей жизни. Но говорит с ней так сухо, больше о делах, о деньгах… не то чтобы Таонга нуждалась в нежных слова. Словам она не очень верила – уж сколько ей самой пришлось говорить мужчинам, что те хотели слышать, словно читая выученное стихотворение. Но привязанность мужчины проявляется не только в словах, и Таонга прекрасно умела читать на языке тела. Увы, ничего из того, что она видела, не говорило ей о том, что Салах испытывает к ней какие–то нежные чувства. Чего она вообще ожидала?
Ругая себя, Таонга мрачно брела в порт, не обращая внимания на сутолоку вокруг. Поворачивая на набережную, она вдруг столкнулась с женщиной, вынырнувшей из–за угла с подносом жареных бананов в руках. Женщина выкрикнула ей что-то явно нелестное на местном языке, Таонга машинально огрызнулась по–итальянски, но замолчала, в очередной раз пораженная тем, что видела. Четвертый день она здесь, но до сих пор не может привыкнут к тому, как выглядят и ведут себя местные женщины.
Вот, хотя бы, эта, которая её едва не сбила, теперь уходила дальше по переулкую Таонга потрясенно смотрела на её голые икры, обтянутый дешевой джинсовой тканью зад, открытые, почти до плеч руки. Первый день, увидев такое, Таонга похолодела от ужаса. Женщину, появившуюся в подобном виде в Марсале, да и в любом другом городе Халифата, сначала бы оплевали, забросали объедками, а потом забрали в полицию, и либо сдали опекунам мужского пола, чтобы они выплатили за неё штраф да примерно наказали, либо отправили на общественные работы, если бы таких опекунов не оказалось.
Она помнила, конечно, другое время, когда сама вышагивала по Марсале в озорной мини–юбке, встряхивая пышной черной шевелюрой, которую она то заплетала в дреды, то украшала ленточками. Время, когда можно было открыто флиртовать с мальчиками и пить пиво.
Но это было так давно. Мир с тех пор перевернулся и стал другим – везде, как она простодушно верила. Пришло Обновленное Учение и его хадисы, пришли хиджабы и понятие о том, что для женщины
Но здесь… Женщины, в основном чернокожие, как она, расхаживали одетые как угодно: в пестрые африканские платья с глубокими вырезами на груди, в узкие рабочие джинсах, в шорты, едва прикрывавшие круглые задницы. Они не знали приличий, громко хохотали, подмигивали мужчинам, прилюдно курили и заказывали пиво в харчевнях. И Таонга смотрела на них со смесью ужаса и ошеломления: воспитанная Халифатом, она постоянно ожидала что вдруг наваждение спадет и на этих женщин укажут десятки пальцем с воплем «Шлюха!», а потом раздадутся свистки полиции.
Но африканская суматоха все так же кипела вокруг, равнодушное солнце лило с неба липкий жар, и никому не было дела до грехов и кары Аллаха. И Таонга постепенно начинала осознавать, что Котону – это не другой город, даже не другое государство, это другой мир.
На «Грифоне» было тихо. Замиль ушла куда–то, и Таонга молча порадовалась – хотя после пережитого она уже не испытывала к Замиль прежней враждебности, белая оставалась ей неприятна. Ну да недолго терпеть, сейчас она соберет вещи и через день–другой съедет с этой посудины.
– Таонга, ты уже здесь? Подойди сюда, хочу кое-что спросить!
Подняв голову, она увидела, что Стефано, который сидел возле рубки, теперь поднялся на ноги. В одной руке он держал наладонник. Таонге захотелось сказать, что она занята, но, подумав секунду, она все же повернула к нему. Чем можно быть занятым на этой скорлупке? Действовать на нервы друг другу?
– Ты без Салаха? – спросил Стефано, одним глазом поглядывая на экран наладонника, и рыбак показался Таонге более мрачным, чем обычно. Что он там вычитал?
– У него дела в порту, – ответила она сухо. – Должен вернуться к вечеру. А что ты хотел спросить?
– Вот. – Стефано протянул ей наладонник, тот был открыт на какой–то новостной страничке, по зеленовато-желтому экрану бежали рядки латинских символов. – Я залез в их новости. С новой карты для наладонника. Ты уже получила карточку Котону?
Таонга покачала головой.
– Это несложно, можно купить прямо в здании морского вокзала. Так вот, зашел я в Зеркало, или как это у них тут называется, почитать новости. А тут вот это. – Он ткнул рукой в какое-то изображение в уголке экрана. – Местная лента новостей. Читал по-французски, кое-что разобрал.
– Так что там случилось? – нетерпеливо спросила Таонга, которая вдруг ощутила неприятное предчувствие. Господи, они только сбежали из Халифата, от его безумных новостей и кровожадных толп на улицах. Здесь–то что могло случиться?
– Как я понял, на старой земле… ну, в Европе или как они там сейчас себя называют… что-то произошло. Вспышка болезни, как я смог разобрать. Они закрывают аэропорты. Полиция на ушах.
– Хорошо, но нам–то что с того? – У Таонги немного отлегло от сердца. Европа далеко, пусть там хоть нашествие крыс, им свою жизнь строить здесь.
– Ничего, но… Они полагают, что это не случайность. Диверсия. Кто–то запустил специально выведенную отраву. Даже с моим плохим знанием французского я смог понять, что все пальцы там указывают в сторону Халифата.
– Вот дерьмо!.. – Не то, чтобы Таонгу серьезно волновали проблемы далеких стран, где она никогда не была, но сложить два и два ей не составило труда. Они бежали, преследуемые фанатиками, вопящими о новом Газавате, и вот теперь эта история. В её голове снова мелькнул тот кошмарный день в Сусе, летящие в окна камни, огонь, яростные крики «Аллаху акбар!». По спине пробежала дрожь.
– Знал я, что эти обезьяны не успокоятся, но что они еще раз полезут в Европу… – Стефано выплюнул сквозь зубы крепкое сицилийское словечко. – Чуть не пол–мира под их мерзким восходящим солнцем. Чего им, чертям, неймется?
– А что у нас дома, на… Сицилии? – Таонга чуть не сказала «в аль Джазире», но вспомнила, насколько болезненно Стефано относится к таким вещам.
– Ничего хорошего. – Стефано еще раз посмотрел на наладонник. – Я кое–как разобрал новости на французском, нашел еще на английском. Но тут вот есть на йоруба, местном языке. Ты йоруба понимаешь?