Евгений Саржин – Все африканские демоны (страница 2)

Найти жилье в городе, где она не знает никого и ничего, начиная от языка его жителей, оказалось нелегкой задачей. Замиль умоляла Стефано дать им немного больше времени. Хотя почему им? Джайду он ни разу не упоминал, говоря с ней о её переезде, словно к ней его слова не относились. Но Замиль для себя решила, что Джайда уедет с ней – прежде всего потому, что очень боялась остаться совсем одна.

И вот, неделю спустя после их разговора, она шла по людной улочке района Фиджросе, по детской привычке скрестив пальцы, чтобы хоть на этот раз получилось. Не с работой, так с жильем, хотя лучше бы и с тем, и с другим.

Замиль, конечно, понимала, что районы, где живет беднота и рабочий люд всегда будут отличаться от тех, где обитают толстосумы. Так было и в Мадине, да наверняка и в любом другом городе мира. И все же контраст между центром Котону, сверкающим словно бриллиант в колье, с одной стороны, и прилегающими к порту Гангбе районами с другой, поражал. Это даже не другой город, а, как будто, другая страна. Удручающе однообразные улочки петляли и пересекались, и скачанная на наладонник карта мало помогала в них ориентироваться. На какую улицу не поверни – все те же трех– пятиэтажные блочные дома, обшарпанные, с исписанными стенами и висящим на штырях перед окнами бельем, заправочные станции, где полуголые автомойщики разливали бензин в баки древних автомобилей, дешевые едальни со столиками под зонтами, лотки, где над фруктами и закусками кружились рои мух. Пахло бензином, потом, подгорелым жиром, подгнившими фруктами, а иногда и мочой. И это при том, что о районе Фиджросе отзывались еще как об относительно благоустроенном – по сравнению с расположенным дальше Хауенуссу, куда она боялась даже заглядывать.

И где–то здесь ей придется жить. Живот у Замиль подводило от нехорошего предчувствия, и где–то в душе занозой саднило сомнение – так стоило ли уезжать из Мадины? Стоило ли оно всего того, через что пришлось пройти или еще придется?

Погруженная в свои мысли, Замиль вскрикнула от неожиданности и отскочила назад, когда на перекрестке вдруг выкатил древний автомобиль с открытым кузовом, и, едва не отдавив ей ноги, развернулся. В его кузове подскакивали ящики с фруктами. Она выругалась по–итальянски, вторя прохожим, которые, как и она, шарахались из–под колес. Водитель, толстый чернокожий мужчина в засаленной майке, явно их слышал, ибо бокового окна в его колымаге не было, но, не утруждая себя ответом, лишь газанул, выбросив облако едкого дыма, и поехал дальше.

Замиль криво усмехнулась. Культура езды Мадины, которая, как хором говорили все «старые люди», сильно упала после присоединения Острова к Халифату, казалась почти образцовой по сравнению с тем местной. Здесь и проезжая–то часть от тротуара не всегда отличалась, непрерывный поток людей, дряхлых машин, велосипедов и даже влекомых печальными осликами тележек, никто и никак не регулировал. Иди как хочешь, а если задавят – сам виноват. И здесь ей предстояло жить.

На самом деле она могла бы, конечно, поискать что-то лучше – хотя бы Гангбе. Прилегающий к порту район, казался ей куда приличнее, но…все упиралось в деньги. Сколько–то у неё было, конечно – сбережения из Мадины, плюс её небольшая доля от продажи их «компромата». Наверное, можно будет заложить и пару захваченных с собой золотых украшений. Да только надолго ли этого хватит? На три месяца, пусть на четыре, даже на пять, если ужмется – а потом что? И Замиль до тошноты боялась, что придет день, когда ей придется предлагать другим то же, что она предлагала в Мадине – свое белое чистое тело. При мысли о том, как её будут лапать руки этих черномазых босяков, снующих туда–сюда по этим трущобам, она ощущала почти физическую тошноту. А значит, надо найти этот проклятый перекресток.

Замиль так настойчиво искала это место потому, что пару дней назад в портовой закусочной услышала обрывок арабской речи. Тут же навострив уши, она завертела головой по сторонам – и увидела, кто говорит. Трое мужчин, выглядевших как берберы, говорили на каком–то бедуинском диалекте, сидя за липким столиком и макая в острый соус местные клецки–акпан. Вот уж никогда не думала, что ей будет трудно заговорить с мужчинами – ей–то! – но все же пришлось сделать усилие, чтобы встать и подойти к ним.

Как бы ни воротило Замиль от Халифата, как бы она ни ненавидела в душе Государство Закона – это было единственное, что она знала. Здесь же, в Котону, она вдруг почувствовала себя чужой, чужой настолько, что временами хотелось плакать. Мало того, что она была белой как молоко, и все вокруг пялились на неё с неприязнью или похотливыми ухмылками, мало того, что она ничего не понимала в здешней жизни, – так еще и не могла говорить с людьми. Французский Замиль немного разбирала на письме, за счет сходства с итальянским, но на слух ухватывала только отдельные слова. Африканские языки звучали для неё обезьяньим лопотанием. Она почти ежедневно попадала впросак, потому что не понимала окружающих, и это приводило её в отчаяние. Но с этими мужчинами она хотя бы могла поговорить.

Мужчины оказались магрибцами, которых занесло сюда на заработки. Сначала они смотрели на неё с недоверием, но постепенно разговорились и сообщили, что магрибская община здесь есть, назвали ресторан, где те обычно собираются. Вытянула из них Замиль и то, что рядом с рестораном можно было снять жилье – мужчины называли это auberge. Услышанное окрылило её – настолько, что под конец она даже не обратила внимание на то, что один из них прямо предложил ей предоставить кров в обмен на постель. Жизнь есть жизнь, а от мужчин ей и не такое приходилось слышать.

Трудно сказать, Замиль в итоге нашла перекресток или он её. Она битый час кружила по улочкам, карта больше сбивала, чем помогала, а чуть не каждый второй мужчина считал нужным бросить что-то сальное ей в след (один, не стесняясь, хлопнул её по ягодицам). Она чувствовала, что еще чуть–чуть– и просто встанет посреди дороги и будет плакать. Чистое упрямство и нежелание побитой собачкой возвращаться на «Грифон» гнало её вперед – и вдруг, выйдя из–за очередного поворота, Замиль увидела перекресток, вывеску De Koungbe на французском и, рядом – арабскую вязь. Все, как ей говорили.

Ресторан выходил на улицу широкой верандой с ограждением по пояс, на его вывеске был нарисован кальян, оплетенный змеей, но Замиль сейчас интересовал не он. Как там говорили те мужчины – обойти ресторан, и за ним, во дворе, оберж.

Это французское словечко Замиль и в Мадине слышала от магрибцев, такие дешевые гостиницы росли как плесень по окраинным районам, где селилась беднота из Мавритании или Марокко. Она особо туда не совалась – не было нужды, но сейчас…

Обойдя ресторан, Замиль мрачно уставилась на внутренний дворик – легковой автомобиль неизвестной марки с побитым бампером, турник, кривой столик, за которым сидели трое мужчин со стаканчиками чая. Наверняка это здесь, но как же здесь все похоже на Халифат! Хотя, если тут собираются магрибцы, чего еще ожидать. Замиль перешла через дворик и увидела, что навстречу ей поднялся ранее незамеченный мужчина – темнокожий, пожилой, с проседью в колючей щетине. Он крикнул ей что-то по-французски, и Замиль напряглась.

– Вы говорите по-арабски, сайиди? – спросила она с надеждой.

Мужчина остановился и посмотрел на неё – удивленно, как ей казалось.

– А что же такая белая и сладкая девочка не говорит на языке белых господ? – спросил он её по-арабски, Замиль узнала марокканский диалект. – И что же она ищет здесь?

– Я ищу жилье, – коротко ответила Замиль. Пусть себе пялится – только бы вышло!

– Жилье, значит. – Мужчина почесал себе подбородок, словно решая трудную задачу, и сказал. – То есть ты сама?

– У меня нет мужчины, – кивнула Замиль, стараясь выглядеть деловой. – Но я с подругой. Комнату на двоих. Так можно?

– Значит, не говоришь по-французски, – мужчина рассматривал её, словно никак не мог сложить в голове воедино её внешность, язык и одежду, – и ищешь жилье.

– Да, сайиди. – Вымотанной поисками Замиль очень хотелось вспылить, но она изо всех сил заставляла себя говорить вежливо. – Мне нужна комната.

– Белая, а не говоришь по-французски. Еще и одета как еве. Ну что ж… надо тебе к хозяйке.

Раздраженной Замиль казалось, что она слышит, как скрипят у мужчины извилины, и она мысленно выругалась по–датски. Хозяйкой оказалась дородная чернокожая женщина, и Замиль напряглась, ожидая новых расспросов, но та не проявила любопытства. «Двадцать дагомейских франков в день, деньги за неделю вперед», – сухо сказала она, когда Замиль объяснила, что ей нужно. И вот, десять минут спустя, Замиль уже стояла в дверях, и осматривала своё новое жилище.

Увидев хозяйку, она сразу вспомнила о Таонге и её ночлежке в Марсале. Сейчас же, глядя на комнатку с двумя постелями, убранными застиранным покрывалом, на обшарпанный деревянный столик и захватанное пальцами круглое зеркальце над ним, подумала, что в Марсале–то было получше. Но выбирать не приходится. Ей теперь здесь жить – пока не найдет, как разбогатеть да съехать из поганой дыры. Вздохнув, она повернулась и вышла из комнаты, закрыв за собой хлипкую дверь. Что ж, здравствуй, новый мир.