Евгений Саржин – Все африканские демоны (страница 19)
И Замиль казалось, что даже в бездушных взглядах этих истуканов она читает презрение – презрение к человеку, которые бредет пешком, изнывая от жары и усталости, мимо потока сверкающих в тропическом солнце автомобилей. На этих улицах почти не было пешеходов.
Когда же она добрела до указанной Адедайо гостиницы, её сердце упало: перед ней возвышалась настоящая башня, с полукруглой аркой входа, огромными затемненными окнами первого этажа и чернокожим привратником, который, казалось, должен был уже заживо спечься в своем безупречном костюме из фиолетовой ткани с золочеными пуговицами. От нагревающегося на солнце бетона уже веяло жаром, но еще больше – роскошью и миром больших людей с большими деньгами.
Замерев перед входом, Замиль увидела, что привратник бросил на неё такой взгляд, словно она была ползущим на стене тараканом. Господи, куда она идет, её же здесь даже на порог не пустят! На какую–то секунду она была уже готова просто пройти мимо – и лишь понимание того, что тогда перед ней будет бесконечный путь по улицам Котону без всякой ясной цели, удержало её. Набрав воздуха в грудь, Замиль подошла к привратнику и робко проговорила по-арабски:
– Салам алейкум, для меня здесь зарезервирована комната…
Все оказалось одновременно проще и сложнее, чем она себе представляла. Услышав арабский, привратник покосился на неё с плохо скрытой враждебностью и что-то бросил по-французски. Замиль перешла на итальянский и вытащила наладонник, показав ему номер, после чего привратник тут же шагнул в сторону, провел рукой вдоль маленького черного щитка, и огромные стеклянные двери разошлись. Не в первый раз за последние сутки Замиль показалось, что она видит один из своих причудливых снов, из тех, что донимали её последнее время.
За огромными зеркальными окнами, которые больше скрывали, чем показывали, её встретил огромный зал, освещенный мягким свечением невидимых светильников. Упоительную прохладу после уличной жары хотелось пить по глоточку. Сверкающий бело–зеленый мрамор, дорожки ковров, кожаные кресла с полукруглыми спинками, и в глубине зала поблескивавшие на барной стойке бутылки. Тут и там она видела людей – в одежде африканского и европейского покроя, которые, развалившихся в креслах тыкали в настольники, переговаривались и потягивали разноцветные коктейли из прозрачных стаканов.
Как и тогда, когда она в первый свой день явилась с Джайдой на Von Filaas, её охватило острое чувство чуждости происходящего вокруг. Мир больших денег, люди с большими деньгами – и, вероятно, властью, опять как тогда в Мадине. По спине будто забегали муравьи – либо же это её ощупывали презрительно–любопытные взгляды постояльцев гостиницы.
За стойкой регистрации её встретила таким же пренебрежительным взглядом темнокожая девушка в сине–зеленой форме. Замиль на какую–то секунду показалось, что та готова позвать охрану – и возможно, так оно и было. Чувствуя, как язык прилипает к небу, она выдавила
Через пару минут Замиль уже видела сквозь прозрачную стенку лифта, как перед ней проносятся этажи – прозрачные парапеты, двери номеров с золочеными цифрами, затянутый в темные костюмы персонал. Проклятье, куда её занесло! И при все своей тревоге, при всем ощущении нереальности, сновидности происходящего Замиль опять почувствовала желчный привкус зависти. Она тоже хочет так жить – и ради этой жизни, ради свободы, которые ей могут дать большие деньги, стоило рискнуть!
Номер, вход в который ей открыл магнитный ключ, поразил её не меньше – простыни на кроватях, такие белые, что было больно глазу, низкий столик из темного дерева, хромированная дверца бара–холодильника… Черт, да даже туалет, куда она с облегчением заглянула, выглядел куда чище и наряднее, чем веранда ресторана De Koungbe!
Бросив сумку на заглушавший шаги ковер, Замиль осторожно присела на кровать, стараясь не смять её слишком сильно. Адедайо сказал – прийти в гостиницу и ждать там, не объяснив, ни сколько ждать, ни кого. Замиль вспомнила прочитанную в детстве сказку про девочку, которая попала в жилище великана, и подумала, что сейчас ощущает себя как та девочка. Конечно, предметы не были здесь огромными, как в сказке, но роскошь с успехом заменяла размер.
Время тянулось, минута за минутой, прошел час, потом другой. Замиль, расхрабрившись, распечатала стоявшую на столе бутылку с каким–то освежающим напитком, и с наслаждением выпила, а потом долго стояла у окна, глядя на раскинувшийся перед ней Котону. Её номер располагался на седьмом этаже. Она видела перед собой широкую панораму с блестевшими башнями–небоскребами, черными пятнами закрытых паркингов, зеленью, в которой тонули компаунды, а за ними сапфировую полосу моря. Далеко же тебя занесло, девочка, рожденная в Палермо…
Погруженная в свои мысли, Замиль едва не подскочила, когда за спиной раздался голос:
– Вот значит, как ты выглядишь – красотка, что играется серьезными вещами!
Она судорожно обернулась. В номер вошел мужчина, смуглый и черноволосый, в сахарно–белом костюме, и сейчас он, повернувшись, прикрывал бесшумно скользящую дверь. Замиль замерла, чувствуя, как томительно тянет где–то под ложечкой. Это кто–то из тех «серьезных людей»? Сейчас все решится?
Мужчина между тем, повернувшись, посмотрел на неё оценивающе и сказал:
– Что ж, раз ты здесь, и я здесь – мы можем поговорить.
Он говорил по–итальянски, хотя с заметным акцентом.
Глава двенадцатая
«Мы знаем, как убедить твоего мужчину, как заставить его не желать ничего и никого, кроме тебя» – слова Клодетт эхом звучали в голове Таонги, и она курила уже третью сигарету за утро. Не успев толком поесть, она чувствовала, как от каждой затяжки к горлу подкатывает тошнота, но не это сейчас было главное. От тревоги её мутило гораздо сильнее, чем от никотина.
Правильно ли она поступает? И есть ли у неё хоть какой–то выбор? «Ты же одна из нас, – сказала ей Клодетт, когда они говорили позавчера, – ты плоть от плоти нашей земли. А это значит, что ты можешь гораздо больше, чем протирать колени, прося о помощи неизвестно когда и где умершего пророка». Правда это или нет? Ведь еще там, в Марсале, нигерийские переселенцы–йоруба говорили ей о
Такие силы бы ей сейчас пригодились. Салах опять говорил со своим имамом, и ночью она решилась: убедившись, что контрабандиста сморил крепкий сон, она приподнялась и, не смея дышать от волнения, нащупала его наладонник. Арабские загогулины плясали перед глазами, не желая складываться в слова, но перечитывая по второму и третьему разу, она все больше убеждалась в том, что давно начала подозревать. Имам, да обвиснет навеки его член, говорил с Салахом о людях по ту сторону границу – тех, кто не принял Махди. Эти люди якобы хранят заветы Пророка, настоящего и последнего, да благословит его Аллах и приветствует, и ждут новостей с окраин Халифата. И Салах явно думал о поездке туда – зачем, Таонга до конца не поняла, но не это её больше всего волновало.
Салах хочет поехать туда, в это гадючье гнездо, которое он называет своим потерянным домом. Бросив её одну здесь? И не вернувшись? Или как?
Таонга не смела гадать, но сейчас, докуривая сигарету, с горечью подумала, что было бы, наверное, лучше, если бы он проснулся и поймал её копающейся в его наладоннике. Он, наверное, пришел бы в ярость и выгнал её к черту… и все бы закончилось. Мучительная связь, которая держала её рядом с этим мужчиной, наконец оборвалась бы. Но он не проснулся, а самой – она это знала, ей не хватит духу собрать свои вещи и просто уйти. Вот только идти–то некуда.
И вот она здесь – возле двухэтажного дома с огромными железными воротами, тронутыми тропической ржавчиной. Клодетт говорила с ней проникновенно, насколько это позволяло несовершенство её арабского, и Таонга поверила. Или захотела поверить, потому что верить хотелось хоть во что-то?
Они будут ждать её здесь – и люди из общины Клодетт, и тот человек, которого она назвала загадочным словом «
Ворота заскрежетали, распахиваясь, и Таонга с замирающим сердцем шагнула внутрь.
…а уже вечером дожидаясь Салаха, вспоминала весь обряд, при котором присутствовала, и ей казалось, что она видела дурной сон, который, почему–то никак не хотел рассеиваться. Там были люди, такие же черные, как она, одетые по местной моде – в цветастые костюмы и узкие яркие юбки, аппетитно обтягивавшие крутые женские бедра. Был и еще кто–то – Таонга так до конца не узнала, как выглядел тот человек и был ли он мужчиной или женщиной – обряженный в причудливый наряд, скроенный из самого нелепого тряпья, прикрытого, как ей показалось, соломой. Вместо лица ей ухмылялась жуткая деревянная маска с оскаленным ртом и торчащими зубами.