Евгений Саржин – Все африканские демоны (страница 20)

Были там и юноши, сжимавшие в руках небольшие барабаны, и стояли на земле статуэтки с ажурно вырезанным ликом, и отчаянно квохтали привязанные к колышку черные курицы.

Все вместе это выглядело настолько нелепым, что у Таонги мелькнула мысль – да неужели это всерьез, или это люди просто издеваются над ней? Но потом появился Он.

Дверь высокого крыльца скрипнула и шепотки во дворе разом смолкли – по лестнице спускался мужчина, выглядевший на фоне собравшейся толпы африканцев настолько же неуместно, насколько впечатляюще. Черный, как все остальные, и уже в годах – Таонга видела, как серебрится седина в его курчавых волосах и на небритых щеках – он был облачен в строгий белый костюм. Вытаращив глаза, она смотрела на его белоснежные туфли, безупречные стрелки брюк, пиджак с очень длинными полами («фрак», мелькнуло у неё в голове слышанное когда–то давно слово), на унизанную золотыми перстнями руку, сжимавшую длинную тонкую палку.

А потом Клодетт представила её этому мужчине, и он ничего не сказав посмотрел на неё в упор, но так, что Таонга задрожала. Глаза мужчины чуть навыкате и с красными прожилками лопнувших капилляров, казалось, заглянули внутрь неё, и Таонга вдруг ощутила, что не одна. Просто возникло жуткое чувство чужого присутствия в её разуме, и она едва удержалась от желания опрометью кинуться прочь.

– Это наш боконон, – донесся до нее откуда–то издали голос Клодетт.

Церемония растянулась почти на два часа – и барабаны непрерывно выбивали ритм, так, что казалось, их звук сливается с током крови в ушах, и на алтарях в специальным подставках на руках у жутковатых идолов курились травы, от которых полз едкий пряный дым. А потом обезглавленные куры начали выписывать дикие круги по двору, натыкаясь на ноги молящихся, и человек с закрытым маской лицом танцевал, и все пили крепкий пальмовый ликер. Но самым жутким по–прежнему оставался взгляд боконона, и Таонга завороженно смотрела, как этот человек произносит нараспев слова на языке йоруба (она уже могла понимать кое-что), вдыхает дым горящего корня и водит по воздуху своей тонкой палкой, направив её в сторону пляшущего человека в маске.

Под конец, когда обезглавленные и пойманные куры были разделаны и шипели на тонких металлических прутьям над раскаленными углями, Клодетт сказала ей: «Теперь ты можешь его спросить. Я помогу. Он не будет говорить по-арабски».

И вот, замершая, как нашкодивший подросток, Таонга вновь ощутила, как взгляд боконона шарит по ней – и в ней самой, так, словно ей и рассказывать не о чем, и он давно все знает.

«Я боюсь, что мой мужчина хочет покинуть меня, – выдавила она. – Что мне делать, чтобы мы не расстались?»

И теперь ей было страшно. Не потому, что она не знала, как сделать то, что ей велели – тут все выглядело достаточно просто. Салах должен проглотить ту смесь из мешочка, которую дал ей боконон. Тогда, как перевела ей Клодетт его слова, лоа исполнит её желание – «ты не расстанешься со своим мужчиной».

Проще всего размешать это с чаем, который Салах пьет каждый вечер – он все чаще просит её приготовить ему чайничек и подать к постели. Изменит ли таинственное зелье из мешочка вкус чая? Наверное, если положить побольше мяты и сахара, то не очень.

Но пугало Таонгу даже не то, что Салах может поймать её на попытке его опоить, а на том, как подействует это загадочное зелье? Боконон говорил о фа и лоа23, но корявого перевода Клодетт не хватило, чтобы она смогла понять, кого же призывает на помощь. А вдруг таинственная сила изменит Салаха, сделает его кем–то другим? Вдруг призванный дух не уйдет назад в потусторонний мир? Или – тут её врожденная практичность тонким голоском спорила с разгулявшимся африканским мистицизмом – её просто–напросто обманывали, чтобы добиться пожертвования денег на общину. И воздействие таинственного порошка ограничится, скажем, поносом?

Охваченная тревогой Таонга мяла мешочек повлажневшими от жары и страха пальцами и не могла остановиться на чем–то конкретном – пока дверь тихо не скрипнула на несмазанных петлях, и в квартирку не вошел Салах.

– Салам, Таонга, – сказал он ей со входа, – приготовь мне чай.

Чай они пили вместе – и Таонга глотала обжигающий крепкий напиток, едва ощущая и вкус, и температуру. Боконон сказал, что они должны разделить этот чай на двоих. Она размешала порошок с листьями и щедро добавила мяты и сахара, но ей казалось, что по каждому глотку Салаху все более очевидно, что она сделала. Он мусульманин, и Таонга боялась даже представить себе его ярость, если он поймет, что она ходила к африканским идолопоклонникам и дала ему плод их богомерзкого колдовства. В Марсале, где еще терпели веру «старых людей», темные африканские культы были строго запрещены.

Но ничего не происходило – неразговорчивый, как, впрочем, и бывало обыкновенно в последние дни, Салах глотал чай, листая что-то на своем наладоннике. Допив стаканчик, он налил себе второй. Таонга сидела ни жива, ни мертва. Ничего не происходило. Но вдруг, без всякого предупреждения, Салах поднял глаза и проговорил:

– Это точно они.

– Кто? – спросила она, едва не поперхнувшись от неожиданности.

– Те ублюдки с Острова. На которых я там работал. Имам тоже это знает, знал даже без моих слов. Он мудрый человек, хорошо, что ты посоветовала к нему пойти.

Просто ли на него напала охота поговорить или зелье уже начинает действовать?

– Салах… – проговорила Таонга, – я не понимаю. Но я хочу знать, что происходит, и что ты… что ты намерен делать?

Он отставил в сторону пустой чайный стаканчик.

– Правда этого хочешь? Знаешь, это ведь не сплетня, о которой можно забыть после того, как услышал. Здесь жизни на кону. И я не про наши.

– Я твоя женщина, Салах, – Таонга сама удивилась, услышав, как твердо звучит её голос, – мы были с тобой вместе от самого начала. С бегства из Марсалы. Я хочу, чтобы были до конца. Скажи, что происходит и что ты намерен делать.

Он посмотрел на неё так, как будто что-то насторожило в её словах, потом в два глотка прикончил чай и отставил пустой стаканчик.

– Хорошо же, – сказал он, – слушай.

И он заговорил.

Таонга напряженно вслушивалась в его речь, в которой, как всегда, когда Салахом овладевали какие–то чувства, все больше сквозил мавританский диалект. Но важное было, не то, как он говорил, а что. Конечно, кое о чем она и сама успела догадаться из различных недомолвок. Но сейчас частички головоломки как будто складывались друг с другом в одну общую картину.

Салах взялся за работу на шейхов, которые что-то получали из Беззаконных земель (как он вслед за ними называл Европу) и что-то отправляли туда – причем даже не что-то, а, видимо, закидывали на тот берег каких–то людей. А потом эта белая потаскушка Замиль встретила одного из тех шейхов в своем bordello и скопировала переписку, пока тот блаженно пускал слюни.

– И вот, – продолжал Салах, глядя куда–то сквозь неё, – она показала это мне. Как плату – я должен был и её перебросить по ту сторону моря. А там этот ублюдок прямо говорил, что они хотят организовать на Острове фитна, беспорядки, чтобы направить гнев людей на назрани, но также против мунафиков, из тех, что только делают вид, будто чтят заповеди Махди. Им нужен новый Газават, и не только в Аль Джазире.

– Но то, что происходит там, в Европе… Беззаконных землях? – осторожно проговорила Таонга. – При чем здесь ты?

Салах мрачно усмехнулся.

– В том, что скопировала Замиль, было и об этом, но урывками, я сначала не понимал, – он взял пустой чайный стаканчик и рассеянно повертел его в руках, – а теперь вот слышу новости о том, что происходит на том берегу моря, и понимаю. Они распространили там какую–то отраву, отчего пошли массовые болезни. Очевидно, это все было связано, с тем, что происходило у нас и в Магрибе тоже. Хотят, чтобы кяфиры отреагировали, а оттуда уж до нового Газавата пойдет как по накатанной. И я в это впутался по самую бороду.

– Но ты… – начала было Таонга.

Салах не дал ей договорить:

– Не то, чтобы меня волновали проблемы кяфиров, которые уже забыли и как детей–то нормально рожать, говорят в инкубаторах их как цыплят выращивают. Да только это ведь ими не ограничится. Ты помнишь войну, Таонга, ту, Большую войну?

Она вздрогнула – как большинство людей вздрагивало, когда им напоминали о том, что так хотелось забыть.

– Помню, – проговорила глухо.

– И я помню. – Салах передернул плечами. – Мне иногда ночью снится… а ведь многие люди уже забыли. Забыли расстрельные рвы, госпитали с умирающими от радиации, пепел на месте городов. Им кажется, что война – это красиво, ты косишь врагов, а потом возвращаешься домой героем. А ведь ничего красивого там нет…

– Но ты говорил, что имам сам знает обо всем, – напомнила ему Таонга. После многих дней угрюмого молчания Салах снова говорил с ней – прямо и откровенно. Неужели так быстро подействовал загадочный порошок?

– Знает, он о многом знает. И говорил, что там, в сердце Халифата, в Тиджикже, в Шингетти… есть люди, которые недовольны. Которым помнят, как должно было быть, и что после Мухаммада, да благословит его Аллах и приветствует, не было и не может быть пророков. Кто не боится Ордена Верных и гиен с черными перстнями на мизинцах.

– Тогда почему они молчат?