Евгений Саржин – Все африканские демоны (страница 14)
– Зачем? – только и смогла спросить Таонга, чувствуя, как от слов Салаха в её желудке словно заворочался холодный осьминог. Она знала, конечно, что Салах где–то перешел дорогу большим людям, но, чтобы это было прямо связано с беспорядками на Острове и такими планами…
– Им нужна война, – сухо ответил Салах. – Новая война. Новый Газават. Вот и приближают её как могут.
Глава девятая
За ней гнались по длинному узкому переходу, а она сжимала украденного ребенка, которого хотела продать на черном рынке. Она бы заработала много денег, но все раскрылось, и толстая Зарият кричала ей, что она достойна смерти, длинное платье сковывало бег, и мотор в машине не заводился, и…
Замиль лежала в постели, глядя в потолок ошеломленно, но с огромным облегчением, как человек, пробудившийся после очень реалистичного неприятного сна. В ванной шумел душ: Джайда поднялась раньше неё. Из открытого окна, затянутого противомоскитной сеткой, доносился глухой гомон голосов – там начинался еще один шумный и суетливый африканский день. Ей предстоит выйти в сутолоку Фиджросе, в очередной раз, в своем новом качестве – качестве осведомителя секретной службы.
Яркие сны донимали её уже не первую ночь – не кошмары, но болезненно реалистичные, где она то бежала и пряталась, то говорила с самыми неожиданными людьми из своего прошлого. Замиль никогда не была суеверной, но невольно пыталась найти в причудливых сновидениях какие–то отсылки к своей жизни, еще полгода назад такой размеренно–предсказуемой, а сейчас мчащейся вперед, как ужаленная слепнем под хвост кобыла.
И, кстати о «слепнях». Теперь они, получается, её новые работодатели. Быстро же она вписалась в этот новый мир. Замиль встречалась с Адедайо еще дважды, не говоря о постоянной переписке через наладонник. Теперь «слепней» интересовало, каким образом местные мусульмане получают новости из Государства Закона, и нет ли тайных дорог через границу, до которой от Котону было чуть больше двухсот километров.
Замиль старалась как могла – игра не претила ей, наоборот, бодрила, словно глоток крепкого кофе. По вечерам она общалась с магрибцами, прекрасно понимая, что это за народ – такие могут презирать «шлюх» на словах, но жадно лапают её глазами и готовы прижать к стене прямо за поворотом.
Она быстро стала популярной среди гостей
Но все было не зря. Языки магрибцев, разогретых танцевальной программой и запрещенным правоверным напитками – которые, тем не менее, официантки едва успевали менять на их столах, – развязывались. Замиль собирала отрывки разговоров – про тайные пути из Даулят–аль–Канун через «единодушные государства», про закрытые собрания махдистов в округе – и крепче местного пальмового вина её пьянило ощущение власти. Они ведь даже не понимают, кто перед ними, – считая себя такими сильными, а её такой слабой, пригодной лишь для срамных танцев, не стесняются выбалтывать секреты. Это и есть настоящая жизнь – за которую вдобавок платят!
Ночной кошмар мыльной пеной оседал в голове. Сон – это просто сон, и нечего тут долго думать. Пора вставать и окунаться в новый день своей шпионской жизни.
И Замиль резким движением отбросила тонкое одеяло.
Адедайо опять хотел видеть ее: появилось что-то, что он опасался доверять наладоннику. Шагая знакомой дорогой по шумной улице, Замиль думала, как странно все же обернулась её жизнь и как чудно вывернут здесь знакомый ей мир.
Она никогда не верила ни во что – просто не получалось. Обновленное Учение Махди еще с детства намертво срослось в её сознании с отцом, одурманенным сластолюбивым безумцем, с покорной ему матерью, с ханжеством и двойной моралью, которые она видела везде – и на улице, и в интернате. Про
Еще меньше её привлекала церковь «старых людей» – униженная и покоренная, которая существовала лишь постольку, поскольку сам Махди с пренебрежительным великодушием согласился её терпеть на этой земле. И если махдисты вызывали у неё глухую ненависть, то люди, все еще носившие под рубахами крестики, но так, чтобы те даже случайно не выскользнули наружу, язвя глаз новых хозяев жизни, – только жалость. Много же им помог их распятый Бог!
Но здесь, в Котону, все было сложно и запутанно. Она уже поняла, что за сердца людей, а также их кошельки и благорасположение властей, – одно без другого не бывает – соперничают разные душехваты. Судя по молельным домам, на которых змея обвивала крест, Церковь Утешения была одной из самых богатых, но и соперников у неё хватало. Например, в портовом районе Гангбе высился богатый католический собор – его кресты сияли в рассветном солнце и никого здесь не волновало, что они могут быть выше минарета. А некоторые из посетителей De Koungbe, как она знала, жгли на алтарях вонючие свечи, резали головы петухам и занимались страшно представить какими мерзостями, ища помощи темных африканских духов. Что интересно, запугать они смогли даже местных мусульман: её новые знакомые из магрибцев иногда рассказывали страшные истории, как очередной несчастный, проклятый местным знахарем, вдруг начал сохнуть или гнить, и никакой лекарь не мог ему помочь. Правда, лично таких людей никто не знал, но знакомые знакомых точно видели это своими глазами.
А уж разговоры о мусульманах и вовсе забавляли Замиль. Здесь, в Новой Дагомее, жило сколько–то «правоверных» – и жили они примерно так, как «старые люди» на Острове. Проповедовать Обновленное Учение запрещалось, и редкие мечети являлись не более чем способом для отслеживания и контроля над всей общиной. Адедайо не сказал ей прямо, что имам, к которому он так настойчиво советовал направить Салаха, был стукачем «слепней», но ведь и Замиль не вчера родилась.
Они, конечно, этим недовольны – даже те, кто пьет вечерами запретные напитки в ресторанах, наслаждаясь свободой этой земли. Среди местных магрибцев и мавританцев хватает таких, кто тайно слушает махдистских проповедников, научившись обходить блокировку, входит в Зеркало Халифата и листает запрещенные страницы. Граница между Новой Дагомеей и Халифатом тоже оказывается проницаемой – и в обе стороны движутся деньги, люди, крамольные мысли. А потому «слепни» не спят, преследуя несогласных совсем как давшие им имя надоедливые насекомые – скотину. Ведь…
Замиль сидела напротив Адедайо в его уже почти не пугавшем её кабинете, и смотрела, как за окошком сияет солнце. Проклятье, да здесь вообще бывают облачные дни?
– …вот видишь, а ты не хотела идти к нам. – Адедайо смотрел на неё своим отеческим взглядом, хотя Замиль уже успела осознать, насколько хорошо этот человек владеет и мимикой и голосом, легко принимая вид то простого африканца среди гуляк в De Koungbe, то строгого проповедника, то любящего отца. – А ведь ты делаешь хорошее дело, и жизнь на нашей благословенной земле становится спокойнее. Благодаря таким, как ты, мы знаем, что в головах у
– Пусть ликуют. – Замиль пожала плечами, – Я же ликую, когда вижу, что в моем кошельке туго, и значит, я не навеки обречена плясать для потных мужиков по вечерам.
– Деньги не зло. Раз они существуют в нашем мире, то Господь этого хочет. – Адедайо смотрел на неё со все той же отеческой улыбкой, но Замиль показалось, что уголки его рта неприязненно дрогнули от её слов. – Но голые мы пришли в этот мир, голые из него и уйдем. Никто из нас не заберет на тот свет ни франка. И вообще ничего, кроме своей души. Думала ли ты об этом, Замиль?
– Я приду на твою проповедь, когда захочу услышать проповедь. – Она выбирала сухой, деловитый и немного циничный тон в общении с Адедайо, может потому, что нуждалась в каком–то противовесе всему тому, что окружало её в церкви. Слишком проникновенно смотрела со стены черная Мадонна, слишком чистым и возвышенным казалось здесь все – таким, что, если задуматься о своей жизни, станет больно. – Ты писал мне, что хотел сказать что-то важное, о чем нельзя поговорить через наладонник. Ну так я здесь.
– Мы смотрели на тебя, Замиль. – Отеческий тон разом пропал из голоса Адедайо, он откинулся назад в кресле и заговорил как начальник, разъясняющий вытянувшемуся перед ним подчиненному следующую задачу. – Ты справляешься неплохо. Можно попробовать что-то посложнее. И за другие деньги.