Евгений Саранди – Наковальня Мироздания. Том 1 (страница 1)

Евгений Саранди

Наковальня Мироздания. Том 1

Глава 1.

Дым.

Он въелся во всё. В обугленные балки, что торчали из груд щебня, как рёбра исполинского скелета. В потрескавшиеся, почерневшие камни мостовой, когда-то отполированные тысячами ног. В редкие клочья обгоревшей ткани, что ветер гонял по пустынным улицам, словно похоронные флаги. И, глубже всего, в лёгкие Кая. Каждый вдох был лезвием – колючим, едким, напоминанием. Напоминанием о конце. О конце Эмберхольма. О конце всего, что он знал.

Город был мертв. Не просто разрушен – выжжен дотла, стёрт с лица земли с методичной, божественной жестокостью. Кай стоял посреди того, что когда-то было Центральной площадью, и чувствовал пустоту, гулкую и ледяную, внутри себя. Пустоту, которую не мог заполнить даже всепоглощающий гнев. Он был похож на одну из этих балок – обугленный остов, лишенный плоти, души, смысла. Его руки, когда-то сильные и умелые, привыкшие чувствовать вес молота и податливость раскалённого металла, безвольно висели по швам, сжатые в грязные кулаки. На ссадинах и старых шрамах засохла чужая кровь – или его собственная? Он уже не помнил. Не хотел помнить.

Ветер завывал в развалинах Храма Семи Обликов, пролетая сквозь пустые глазницы витражей. Когда-то это было величественное здание из светлого песчаника, его шпили устремлялись в небо, а внутри горели тысячи свечей, и воздух гудел от молитв и песнопений. Теперь – груда оплавленного камня. Лишь одна стена устояла, и на ней, как кощунственный манифест, сиял огромный символ: идеальный круг, пересеченный семью прямыми линиями, сходящимися в центре. Знак Хеластрона. Знак Порядка, наведенного огнем и сталью.

Кай плюнул на обугленную землю у подножия стены. Слюна смешалась с пеплом, образовав грязную каплю. Порядок. Они назвали это порядком. Уничтожение целого города. Убийство тысяч. Его жены… Его дочки…

Имя Айлин пронеслось в его сознании, как раскалённая игла, и он сглотнул ком, подступивший к горлу. Не сейчас. Не здесь. Он не позволит боли сломить себя. Пока. Боль была топливом. Гнев – единственным компасом в этом море пепла. Он повернулся от мерзостного символа и пошёл, не разбирая дороги, ноги вязли в серой пыли, поднимая мелкие вихри смерти.

Он шел мимо домов, вернее, того, что от них осталось. Вот остов аптеки – там старая Майра всегда могла найти нужную травку или мазь, а её внучок Томми вечно крутился под ногами, выпрашивая леденец. Теперь скрюченный железный каркас да обгоревшие склянки, слипшиеся в стеклянную пасту. Вот пекарня Олафа – по утрам весь квартал будил дивный аромат свежего хлеба. Теперь – гора черепков и обугленное пятно печи. Вот мастерская краснодеревщика Элрика – резные ставни, всегда открытые, демонстрировавшие его искусство. Теперь ставни – щепки, а среди обломков валялись обгоревшие ножки стульев, похожие на кости птицы.

Кай остановился у того, что раньше было фонтаном. Каменная нимфа, когда-то изящно изливавшая воду из кувшина, теперь лежала разбитая, её лицо снесено, торс почернел. Бассейн был забит мусором и покрыт зловонной плёнкой. Он присел на корточки, машинально проводя рукой по холодному, шершавому камню. Здесь, у этого фонтана, он впервые поцеловал Лису. Солнечный день, смех детей, плеск воды. Она засмущалась, покраснела, а потом бросила ему в лицо горсть воды. Он зарычал, схватил её за талию, закружил… Айлин, тогда ещё малышка, визжала от восторга, хлопая в ладошки.

Лиса. Имя обожгло сильнее дыма. Её образ встал перед глазами с пугающей ясностью: каштановые волосы, собранные в небрежный узел, веснушки на носу, глаза цвета лесного ореха, всегда теплые, всегда живые. Её руки, сильные от работы в саду, но нежные, когда она гладила его по щеке или прижимала к себе Айлин. Её голос, низкий, чуть хрипловатый, певший колыбельные дочери или спорящий с ним о цене на железо.

Они не нашли их тел. Только обугленный остов их дома. И маленькую, наполовину расплавленную фарфоровую куклу Айлин, которую он подарил ей на прошлое Солнцестояние. Он нашел её в пепле, случайно наступил. Звук хрустнувшего фарфора до сих пор отдавался в его костях. Он подобрал обломок – личико куклы, один глаз уцелел, смотрел на него с немым укором. Он носил этот обломок в кармане. Амулет боли. Напоминание.

Встал резко, чуть не потеряв равновесие. Голова закружилась. Он не ел… сколько? Два дня? Три? Пища вызывала отвращение. Вода из редких, не отравленных трупов колодцев была горькой от пепла. Сон приносил кошмары: рёв небесных труб, ослепительные вспышки света, падающие дома, крики… всегда крики. Лисы. Айлин. Соседей. Его собственный.

Он потёр лицо ладонями, стараясь стереть видения. Кожа под пальцами была шершавой, покрытой копотью и засохшей грязью. Он не мылся со дня… со дня этого. Зачем? Кому он должен был нравиться? Призракам?

Его ноги сами понесли его в сторону Кузнечного квартала. Туда, где был его дом. Его кузня. Его прошлая жизнь.

Часть 2: Тень Кузнеца

Путь через разрушенный город был полем боя с памятью. Каждый угол, каждый уцелевший фрагмент стены, каждый знакомый контур холма на горизонте – всё вызывало приступы острой, режущей ностальгии, сменявшейся волнами гнева, такого густого, что им можно было дышать. Он миновал обвалившуюся арку, что вела в квартал ремесленников. Когда-то здесь висела вывеска с молотом и наковальней – символ гильдии. Теперь арка была полуразрушена, а под ней валялось тело. Не свежее. Уже раздутое, облепленное мухами. Кай не остановился, не всмотрелся. Смерть стала обыденностью. Фоном.

Кузнечный квартал пострадал особенно. Здесь были склады угля, железа, масла для закалки. Когда упали Небесные Молоты Хеластрона, всё это вспыхнуло как порох. Теперь квартал представлял собой лунный пейзаж: глубокие воронки, заполненные застывшей, пузыристой лавой черного и багрового цветов; оплавленные груды металлолома, бывшего когда-то инструментами, станками, заготовками; острые, как ножи, осколки каменных фундаментов. Воздух здесь всё ещё был горячим у земли и пах серой и горелой плотью.

Кай шёл, автоматически обходя самые опасные места, где земля могла провалиться в подвалы, набитые раскаленными углями. Его кузня стояла чуть в стороне, у подножия невысокого холма. Вернее, то, что от неё осталось. Стены сложенной из добротного камня кузни частично устояли, но крыша рухнула вовнутрь. Большая наковальня, его верная подруга, весом в пять пудов, лежала перевернутой, наполовину погрузившись в застывшую массу шлака и расплавленного кирпича. Горн был разворочен, кирпичи разбросаны, мехи искалечены и обуглены.

Он переступил через груду обломков, вошёл под уцелевший кусок кровли. Здесь пахло иначе. Не только гарью и смертью. Здесь пахло железом. Памятью. Потом. Здесь был его мир. Мир жара, ударов, точных движений и рождающейся формы из бесформенной заготовки. Здесь он чувствовал себя богом. Маленьким, своим, земным богом, творящим полезные вещи.

Он подошёл к наковальне, коснулся её холодной, шершавой поверхности. Когда-то она звенела под его ударами, пела. Теперь молчала. Как и он. Его взгляд упал на угол, где стоял его верстак. От верстака остались лишь обгоревшие ножки и груда пепла – там были его эскизы, записи, счета, зарисовки новой решётки для сада Лисы… Всё обратилось в прах.

Сада… Он вышел из развалин кузни, обогнул их. Там, за невысокой каменной стеной, должен был быть их сад. Лиса выращивала овощи, травы, цветы. Айлин любила бегать там между грядок, пугая жуков. Теперь… Теперь была лишь выжженная земля, покрытая толстым слоем пепла и шлака. Ни травинки. Ни листочка. Лишь пара обугленных пней от яблонь. И тишина. Гнетущая, мертвая тишина.

Кай опустился на колени посреди этого пепелища былой жизни. Он взял в горсть пепел. Он был холодным, безжизненным. Он просыпался сквозь пальцы, как время. Как его счастье. Глухой стон вырвался из его груди. Потом ещё один. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить невыносимую боль внутри. Слёзы? Нет. Он выплакал всё в первые дни. Теперь осталась только сухая, выжигающая ярость. Ярость, требовавшая действия. Отмщения. Но как? Как смертный может отомстить богу? Хеластрону? Верховному? Тому, чья воля была законом для небес и земли? Чьи Небесные Стражи в сияющих доспехах сметали целые города, как пыль?

Бессилие обрушилось на него с новой силой. Он ударил кулаком по земле. Песок и пепел взметнулись вверх. Это было жалко. Ничтожно. Он был никем. Пылинкой. Пепелинкой. Как всё вокруг.

Часть 3: Кровь на Священных Камнях

Он не знал, сколько просидел так. Солнце, пробиваясь сквозь вечную пелену дыма, стоявшего над руинами, сместилось к западу, отбрасывая длинные, уродливые тени от развалин. Холод пробирался под потрёпанную кожаную куртку. Нужно было двигаться. Найти укрытие на ночь. Опасность подстерегала не только в памяти. Мародеры, отбросы, выжившие, потерявшие человеческий облик отчаяния и голода, рыскали по руинам. Дикие псы, почуявшие пир, сбивались в стаи. И были слухи… Слухи о том, что слуги Порядка возвращаются. Зачищать. Уничтожать свидетелей. Уничтожать саму память об Эмберхольме.

Кай встал, кости скрипели. Он потянулся, стараясь разогнать одеревенелость. Взгляд его упал на холм позади кузни. Там, на склоне, среди валунов и чахлого кустарника, даже до катастрофы мало кто ходил. Но Кай знал тропу. Он знал, что там, почти у вершины, спрятано в расщелине скалы небольшое капище. Очень древнее. Заброшенное. Посвященное… Он напряг память. Да. Игнариусу. Богу Огня и Кузнечного Дела. Покровителю ремесленников и тех, кто смеет творить, изменять материю. Его культ был запрещен Хеластроном за "поощрение хаотичного изменения устоявшегося". Святилища разрушены, жрецы изгнаны или казнены. Это капище уцелело лишь благодаря своей недоступности и заброшенности.