Евгений Саранди – Энтропия реальности (страница 7)

Он нащупал часы. Кнопка «Домой». Он нажал её, зажмурившись, отчаянно желая, чтобы физическая боль прыжка заглушила невыносимую душевную муку хоть на секунду.

Разрыв. Давление. Падение. Мир рухнул в бездну. Прибытие.

Он упал на пол своего зала. Его снова вырвало – от горечи и всепоглощающего чувства вины. Он лежал, прижавшись щекой к холодному линолеуму, и смотрел сквозь слёзы на фотографии над диваном. На ту, где она смеялась, обняв подушку, беременная их Машей. На их будущее, которому не суждено было случиться нигде.

Он не спас её. Он не смог. Он сбежал. Оставив её в её личном аду. С жалкой запиской и пакетом еды. Ничтожный, беспомощный жест. Но другой возможности не было. Вина грызла его изнутри, острая и беспощадная. Он нашёл Настю живой. И это оказалось самым страшным, самым душераздирающим адом из всех. Это была смерть души при живом теле. И он был бессилен. Он дополз до дивана. Достал тетрадь. Рука дрожала, но всё-таки Саша вывел размашистым, неровным почерком:

Я погиб. Как? Не знаю. Настя жива. Сломана горем. Разруха в доме. Алкоголь? Таблетки? Искушение остаться, помочь, заменить его. Отказ. Принцип: Не нарушать её горе, её связь с НИМ. Оставил еду, воду, записку. Ушёл. Чувство вины и бессилия. АД.

Он бросил ручку. Закрыл глаза. Перед ним встало её лицо – в тот миг ослепительной, наивной надежды, когда она прошептала «Са…?». И её лицо в следующее мгновение – искажённое ледяным разочарованием и болью. Он не был её Сашей. Он был Призраком. Вестником чужих трагедий. И его путь через зеркала без отражений только начинался, усеянный осколками разбитых сердец.

Глава 5: Чужое счастье

.

Боль от прыжка в другой мир снова пронзила Сашу. Мир выбросил его из темноты перехода не на землю, а прямо в густой куст сирени. Колючие ветки хлестнули по лицу, оставив царапины. В нос ударил запах пыльных листьев и увядших цветов. Саша рухнул на колени в мягкую, мокрую от недавнего дождя землю. Его мутило. Желудок был пуст, желчи не было, но тошнота выворачивала его наизнанку, заставляя судорожно сжиматься. Голова гудела, словно в нее вбили гвоздь, в висках стучало в такт бешено колотящемуся сердцу. Он вцепился руками в холодную, мокрую землю, впиваясь пальцами в вязкую грязь, пытаясь ухватиться за что-то реальное, пока качающийся мир вокруг не перестал двоиться.

Он был в саду. Чужом саду. Небольшом, но ухоженном. Ровные грядки с подвязанными помидорами и огурцами, кусты смородины, усыпанные почти спелыми ягодами, клумба с яркими, чуть поникшими после дождя бархатцами. Вдалеке виднелся дом – не хрущевка, а крепкий кирпичный коттедж в два этажа, с террасой, увитой виноградом. Воздух был чистым, пахло мокрой землей, зеленью и… свежей выпечкой? Откуда-то доносился этот теплый, уютный запах хлеба. И звуки. Детский смех. Чей-то возглас: «Папа, смотри!»

Саша замер, затаив дыхание, стараясь слиться с кустом. Страх от неожиданности смешался с диким любопытством и… новой волной ужаса. Где он? Чей это дом? Чьи дети? И самое главное – она здесь? Его инстинкты, обостренные прошлыми прыжками, кричали об опасности, о том, что нужно немедленно жать кнопку «Домой». Но надежда, эта упрямая травинка, пробивающая асфальт отчаяния, снова тянула его вперед. Найди ее. Увидь. Убедись.

Он осторожно раздвинул ветки сирени. На лужайке перед домом, под большой яблоней, играли дети. Мальчик лет пяти, с темными волосами и озорными глазами, гонял ярко-желтый мяч. Девочка поменьше, года три, с двумя хвостиками и в розовом платьице, пыталась его догнать, смешно переваливаясь на коротких ножках и звонко смеясь. Рядом, в плетеном кресле, сидел мужчина. Крепкий, загорелый, в простой футболке и рабочих штанах. Он что-то чинил, похожее на детский велосипед, и поглядывал на детей с улыбкой. Обычный отец. Уверенный в себе. Саша не узнал его. Но его взгляд скользнул дальше, к открытой двери на террасу. И там… Она. Настя.

Она стояла в дверях, вытирая руки о фартук с яркими подсолнухами. Она смотрела на детей, на мужчину, и на ее лице была спокойная, теплая улыбка. Улыбка глубокого, привычного счастья. Уверенности. Она выглядела… другой. Не той хрупкой девушкой, которую он помнил, и не той сломленной тенью из мира, где он погиб. Она была крепче, здоровее, излучала силу и покой материнства. Светлые густые волосы были собраны в хвост. Лицо – без следов усталости или горя, только легкие морщинки у глаз от смеха. Простая одежда – джинсы, белая блузка, фартук. И она была невероятно красивой и наполненной жизнью.

Они в парке. Настя осторожно садится на одеяло, которое он постелил под деревом. Животик большой, круглый. Она берет его руки и прижимает к нему: «Чувствуешь? Толкается! Сильная, как папа!» Ее лицо светится от счастья, хоть и устала. Он чувствует под ладонью толчок маленькой ножки, и сердце замирает от любви и страха. «Наша дочь будет футболисткой», – смеется он, целуя ее в висок. Она прижимается к нему, ее рука лежит поверх его руки на животе. «Главное – чтобы здоровая. И счастливая». Солнце светит сквозь листья, Булочка спит у их ног. Мир кажется идеальным.

Сейчас она была счастлива. Без него. С другим мужчиной. С их детьми. ИХ детьми. Боль ударила Сашу в самое сердце, острая и глубокая, как нож. Он вжался в куст, чувствуя, как земля холодеет под коленями, как слезы подступают к глазам. Это был не тот мир, где она сияла рядом с его богатым двойником. Это было что-то иное. Более… обыденное. Более настоящее. Более жестокое. Здесь не было знаменитого художника. Здесь было простое человеческое счастье. Семья. Дом. Дети. Все, о чем они мечтали. Все, что он не смог ей дать. Все, что здесь подарил ей другой.

– Мама! Смотри, как я могу! – закричал мальчик и неуклюже перекувырнулся через мяч, шлепнувшись на траву.

– Ванечка, осторожно! – крикнула Настя, но в голосе не было страха, только легкое предупреждение и смех. – Не порви новую рубашку!

– Молодец, сынок! – громко сказал мужчина, откладывая гаечный ключ. – Почти как папа в молодости!

– Папа врет! – засмеялась девочка, показывая пальчиком на отца. – Бабушка сказала!

– Ой, Настенька моя предательница! – мужчина вскочил, подхватил девочку на руки и закружил. Она визжала от радости.

Настя улыбалась, глядя на них. Потом ее взгляд скользнул в сторону, прямо на куст, где прятался Саша. Он замер, вжался в землю, сердце замерло. Увидела? Узнала? Но ее взгляд был рассеянным, задумчивым. Она смотрела сквозь куст, куда-то вдаль, на забор. Никакой искры узнавания. Ни капли того тепла, что было в ее глазах, когда она смотрела на мужа или детей. Просто мимолетный взгляд в пустоту. Потом она повернулась и ушла в дом, наверное, проверить тот самый пирог, запах которого витал в воздухе.

Саша остался сидеть в грязи, дрожа от холода и потрясения. Его не узнали. Совсем. Она посмотрела на него, как на пустое место. Как на часть пейзажа. И почему-то это ранило сильнее, чем презрение в мире художника или страх в мире войны. Здесь не было ненависти. Не было отторжения. Было… полное безразличие. Он был никем. Пылинкой. Неважной деталью в ее идеальной, счастливой жизни.

Они дома, в своей хрущевке. Настя кормит Булочку с руки кусочком сыра. «Вот, гляди, Саш, она так смешно жует!» Она строит рожицу, подражая собаке. Булочка виляет хвостом, тычется носом в ладонь. Он снимает это на телефон, смеясь: «Два клоуна у меня!» Она бросает в него подушку: «Сам клоун!» Потом подходит, обнимает сзади, кладет голову ему на плечо. «А серьезно, Саш… Мы когда-нибудь… вот так? С детишками? В своем доме?» Он поворачивается, целует ее: «Обязательно, солнышко. Я обещаю». Она прижимается к нему, и в ее глазах – полная вера в это будущее.

Обещание, которое он не сдержал. Будущее, которое здесь принадлежало другому. Другой мужчина ловил их дочь, кружил ее под яблоней. Другая Настя пекла пирог в доме, о котором они мечтали. Саша почувствовал странное чувство – не только острую боль от потери, но и… облегчение? Да. Грустное, горькое, но облегчение. Она была жива. Здорова. Счастлива. Не сломлена горем, не заточена в культе его памяти, не борется за жизнь в руинах. Она была счастлива. По-настоящему. И это счастье не требовало его жертвы. Не требовало его вмешательства. Оно просто… существовало. Без него.

Он осторожно выбрался из куста, стараясь не шуметь. Одежда была в грязи, лицо исцарапано ветками. Он выглядел как бродяга, забредший в чужой благополучный мир. Что делать? Уйти? Просто так? Не увидев ее поближе? Не услышав ее голос? Жажда хотя бы краем глаза увидеть это счастье была сильнее страха. Он обошел дом, прячась в тени деревьев и кустов, вышел на улицу. Это был тихий пригород, с аккуратными домами за невысокими заборами, чистым асфальтом, цветами у калиток. Машин почти не было. Он нашел место напротив их дома – небольшую аллею с лавочкой, скрытую разросшимся кустом сирени (похоже, это растение тут популярно). Сел, стараясь быть незаметным.

Он наблюдал. Как мужчина починил велосипед, и мальчик сразу попытался на нем прокатиться под восторженные крики сестры. Как Настя вышла на террасу, поставила поднос с чашками и только что испеченным, дымящимся пирогом – пахло яблоками. Как они сели за столик на террасе – вся семья. Как дети наперебой что-то рассказывали, размахивая руками, а родители улыбались, поправляли им волосы, клали куски пирога. Как Настя налила мужу чай, их руки случайно коснулись, и он улыбнулся ей той самой улыбкой – теплой, своей, полной любви и понимания. Как она ответила ему взглядом, в котором читалась вся их совместная жизнь, все преодоленные трудности, вся нежность.