Евгений Саранди – Энтропия реальности (страница 8)

Они завтракают на их маленькой кухне. Настя в его огромной футболке, с растрепанными волосами. Она жарит яичницу, он режет хлеб. Играет радио. «Саш, не забудь купить молока вечером», – говорит она, переворачивая яйцо. «И хлеб», – добавляет. «И хлеб», – повторяет он, улыбаясь. Она ставит перед ним тарелку с яичницей, как он любит. «Солнышко мое», – бормочет он, целуя ее в макушку. Она фыркает: «Ешь, болтун». Простое утро. Простое счастье.

Сейчас она ставила пирог перед другим. И этот другой целовал не ее макушку, а руку. И говорил что-то, от чего она смеялась – звонко, свободно, ее настоящим смехом, который Саша не слышал три года. И это было прекрасно. И невыносимо.

Саша сидел на лавочке, сжавшись, стараясь не шуметь. Он не плакал. Слезы будто застыли внутри. Он просто смотрел. Впитывал картину этого чужого счастья. Каждый смех ребенка был уколом. Каждая нежная улыбка Насти в адрес мужа – ножом в сердце. Каждое движение мужчины – уверенного, хозяина, отца – напоминало ему о его собственном провале. О его пустой квартире. О его нерожденной дочке. О его несдержанных обещаниях.

Но под этой болью, как ручеек подо льдом, пробивалось то самое облегчение. Она была здесь. Живая. Любимая. Любящая. Мать. Жена. Она не знала его. Она не нуждалась в нем. Ее мир был целым без него. И это было… правильно. Несправедливо для него? Да. Больно? Очень. Но для нее – это был правильный мир. Мир, где ее мечты сбылись. Где она сама и её ребенок не погибли под колесами пьяного депутата, а смеялись на лужайке. Где она пекла пироги в своем доме.

Он вспомнил мир, где сам погиб. Ее опустошенное лицо. Ее крик: «Оставь меня с ним!». Там ее счастье умерло и похоронено вместе с ним. Здесь же ее счастье цвело, как яркие бархатцы под окном. И он не имел права врываться сюда со своим горем, своей тоской, своей безумной историей о часах и других мирах. Он стал бы для нее не спасением, а бедой. Нарушителем покоя. Безумцем, пытающимся разрушить ее реальность. Он не мог сделать ей больно.

Дети наелись пирога и снова бросились играть. Мужчина что-то сказал Насте, взял инструменты и пошел к сараю. Настя осталась на террасе, собрала посуду на поднос. Она стояла, опершись на перила, глядя на играющих детей. Ее лицо было спокойным, умиротворенным. Взгляд мягким. Счастливым. Она подняла лицо к небу, где сквозь облака пробивалось солнце, закрыла глаза, вдыхая свежий воздух. Просто радуясь этому моменту. Миру. Своей жизни.

И в этот момент она снова посмотрела в его сторону. Прямо на лавочку, скрытую кустом. Их взгляды встретились. На этот раз не рассеянно. Она увидела его. Сидящего в грязной одежде, с исцарапанным лицом, прижавшегося к спинке лавочки, как пойманный зверь. Удивление мелькнуло в ее глазах. Потом – настороженность. Легкая тень тревоги. Она не узнала его. Но увидела чужого, подозрительного человека, наблюдающего за ее домом, за ее детьми. Ее рука инстинктивно потянулась к карману фартука – за телефоном? Она сделала шаг вперед, к краю террасы, приглядываясь.

Саша понял, что время кончилось. Он вскочил с лавочки. Его движение было резким, испуганным. Она заметила это, ее тревога усилилась. Она что-то крикнула – неразборчиво, но явно в его сторону. Может, «Эй!» или «Кто там?».

Он не стал ждать. Не стал пытаться объяснять необъяснимое. Он просто развернулся и побежал. Не оглядываясь. В ушах стучал его собственный пульс, в груди кололо. Он слышал за спиной ее второй, более громкий окрик, потом – ответный возглас мужчины из сарая. Но он уже свернул за угол, втиснулся в узкий проход между двумя гаражами, спрятался в тени.

Он стоял, прислонившись к холодной кирпичной стене, задыхаясь. Не от бега – от переполнявших его чувств. Боль. Горечь. Зависть? Да, и зависть тоже. К этому мужчине. К этому дому. К этим детям. К этому счастью, которое могло бы быть его. Но сильнее всего было чувство… завершенности. Грустной, но ясной. Это не его мир. Это не его Настя. Её сердце принадлежало другому. Их любовь здесь была другой – не лучше и не хуже той, что была у них, просто другой. И он не имел на нее права.

Они лежат в постели, уже поздно. Настя ворочается, не может уснуть. «Саш?» – шепчет она. «М-м?» – бормочет он, почти спя. «А ты никогда… ну… не захочешь уйти? К другой? Красивее? Моложе?» Он поворачивается к ней, обнимает, целует в нос. «Дурочка. Какая другая? Ты же моя единственная и неповторимая Настька-букаська. Никогда». Она прижимается к нему, довольная. «И ты мой», – шепчет. «Навеки», – отвечает он, и это не просто слова, а клятва.

«Навеки» здесь закончилось для другого Саши. И началось для этого мужчины. И это было… нормально. Жизнь шла дальше. Даже после потерь. Даже после него. Эта мысль была горькой, но и легкой.

Саша осторожно выглянул из укрытия. У их дома на лужайке стоял мужчина, оглядывал улицу, держа в руке что-то тяжелое – гаечный ключ? Настя стояла рядом, держала за руку девочку, мальчик жался к ней. Она что-то говорила мужу, показывая в сторону лавочки. Лицо ее было напряженным, озабоченным. Она защищала свой дом. Свою семью. От него. От призрака из другой жизни.

Сердце сжалось. Но не от злости. От жалости. К себе? К ней? Не знал. Он просто знал, что должен уйти. Сейчас. Не оставляя следа. Не сея страха в этом мирном месте.

Он дождался, пока мужчина, не найдя никого, обнял Настю за плечи и повел семью обратно в дом, успокаивая. Потом, крадучись, как вор, он выбрался из укрытия и пошел прочь по тихой улице, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в тишине. Запах яблочного пирога еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом мокрой земли. Он шел, и в душе бушевал странный вихрь: острая боль потери, горечь несправедливости, зависть к чужому счастью… и огромное, тихое облегчение.

Она счастлива. Без меня. Но счастлива. Жива. Здорова. Любима. У нее есть дети. Дом. Будущее. Я не нужен ей здесь. И это… хорошо. Это лучше, чем видеть ее мертвой. Лучше, чем видеть ее сломленной. Лучше, чем разрушать ее мир своим появлением.

Он вышел на окраину поселка, к полю, за которым виднелся лес. Было тихо, только шелест травы и крики птиц. Он нашел большой камень у края поля, сел на него, глядя на дымок, поднимавшийся из трубы ее дома вдалеке. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые краски. Картина была мирной. Спокойной. Он достал из кармана помятый блокнот и старую ручку. Не для записей о мире. Он просто смотрел на дом и рисовал. Тот самый дом. С террасой. С яблоней. Он рисовал медленно, старательно, переводя боль в линии на бумаге. В памятник чужому счастью, которое он не смел потревожить.

Они сидят на полу в детской, которую готовят для малыша. Стены розовые, на полу – коробки с одеждой, игрушками. Настя держит в руках крошечный комбинезон с единорогами. «Смотри, Саш, какой! Нашему малышу будет в нем тепло». Ее глаза сияют. Он берет комбинезон: «Маленький совсем. Ты уверена, что она влезет?» Она смеется: «Они же растут, дурак!» Она кладет голову ему на плечо: «Представляешь, она вот тут будет ползать… а тут – её кроватка… а тут мы будем читать ей сказки…» Он обнимает ее: «Будет, солнышко. Все будет». В комнате пахнет краской и надеждой.

Сейчас в той комнате, наверное, спал ее сын. Или играл ее Ванечка. И сказки ему читал другой мужчина. Саша дорисовал детали дома на своем рисунке. Поставил точку. Закрыл блокнот. Грусть была огромной, как поле перед ним. Но она была чистой. Без злости. Без чувства вины, как в мире, где он погиб. Это была грусть по тому, что могло бы быть, но не случилось. По своей утрате. Но не по её. Её мир здесь был цел. Он посмотрел на часы. Кнопка «Домой» манила. Он нажал ее, глядя на дымок из трубы в последний раз. В этом мире он был Чужим. И это было правильно.

Резкий толчок. Давление. Падение. Мир растворился, унося с собой запах яблочного пирога, детский смех и образ Насти, спокойной и счастливой на пороге ее дома. Прибытие.

Он упал на пол своего зала, в знакомый запах пыли, одиночества и вчерашней растворимой лапши. Его не вырвало. Он просто лежал на спине, глядя в потолок с трещиной, чувствуя, как грусть медленно растекается по телу, тяжелая, но не разрывающая. Он достал тетрадь. Поставил дату. Долго думал, что написать. Потом вывел:

Настя жива. Замужем за другим. Двое детей (мальчик ~5 лет, Ванечка; девочка ~3 лет, Настенька). Дом. Счастье. Настоящее, глубокое. Не узнала. Увидел ее спокойной, умиротворенной. Искушения не было – только наблюдение. Боль и… облегчение. Она счастлива без меня. В своем мире. Своей жизнью. Ушел, не нарушив покоя. Грусть без гнева. Понял: ищу не просто ее, а НАС. Нашу любовь. Нашу историю. Здесь ее нет.

Он бросил ручку. Достал блокнот с рисунком дома. Долго смотрел на него. Потом аккуратно вырвал лист, сложил его вчетверо и сунул в тетрадь между страницами. Памятник. Миру, где она была счастлива. Миру, куда ему не было места.

Он поднялся, пошел на кухню. Включил свет. Помыл кружку. Поставил чайник. Пока вода закипала, он стоял у окна, глядя на темный двор своей хрущевки, на тусклые огни в окнах соседей. Там, за тысячами миров, она пила чай с яблочным пирогом в своем доме, укладывала спать своих детей. И это было… хорошо. Не для него. Но для неё. И этого, наверное, было достаточно. Хотя бы на сегодня.