Евгений Саранди – Энтропия реальности (страница 9)

Глава 6: Пламя справедливости.

Боль от прыжка была уже знакомой, как старая рана, но на этот раз ударила с новой силой. Его не просто вывернуло – ему казалось, будто его перемололи. Сашу выбросило не на землю, а прямо в грязную, вонючую лужу у тротуара. Он шлепнулся лицом вниз, вдохнув грязь, бензин и что-то кислое, пахнущее гнилью. Желудок скрутило спазмами, но рвать было нечем – только горькая желчь выплеснулась на асфальт, смешиваясь с городской грязью. Голова раскалывалась, в ушах стоял звон. Он лежал, прижавшись щекой к холодной, маслянистой жиже, пытаясь понять, где он и почему воздух пахнет отчаянием, выхлопами и чем-то едким, как слезоточивый газ.

Они в машине, едут на дачу. Настя за рулем, он рядом, гладит Булочку сзади. Окна открыты, ветер треплет Насте волосы. Она поет что-то под радио, фальшиво, но так весело, что он смеется. «Солнышко, ты медведю на ухо наступила!» – кричит он через шум ветра. Она строит ему рожицу: «Зато медведь доволен! Правда, Булочка?» Собака радостно тявкает. Пахнет асфальтом, полевыми цветами и ее духами – клубника и ваниль. Все просто. Легко. Будущее кажется такой же долгой и светлой, как эта дорога.

Гудок машины. Пронзительный звук заставил Сашу вздрогнуть и отползти на тротуар. Мир вокруг был знакомым и чужим одновременно. Москва. Но не его Москва. Это был город, дышащий гневом. Воздух дрожал от гула толпы где-то неподалеку. На стенах домов – не обычные надписи или реклама, а плакаты. Яркие, злые. Фотографии разбитых машин, лиц, искаженных горем и злостью. Крупные надписи: «ДОЛОЙ БЕЗНАКАЗАННОСТЬ!», «СУД УБИЙЦАМ!», «ПОМНИМ КАЖДУЮ ЖЕРТВУ!», «СКОРАЯ – НЕ МИШЕНЬ!». На одном плакате, прямо на трансформаторной будке, Саша с ужасом узнал лицо. Не Насти. Депутата. Того самого. Его ухмыляющаяся пьяная рожа была перечеркнута красным крестом. Подпись: «ЕГО МЕСТО – В ТЮРЬМЕ! СПРАВЕДЛИВОСТЬ – СЕЙЧАС!».

Саша медленно поднялся, опираясь на мокрую стену. Одежда была в грязи, лицо тоже. Он почувствовал взгляды прохожих – не просто неприязненные, а злые, подозрительные. Люди шли быстро, сгорбившись, лица напряженные, глаза бегали. В воздухе висело напряжение, как перед грозой. Гул толпы нарастал. Он пошел на звук, инстинктивно пряча лицо в воротник куртки, хотя здесь было прохладно, как поздней весной.

Он свернул за угол и замер. Площадь перед зданием, похожим на мэрию, была забита людьми. Тысячи. Море голов, знамен, плакатов. Воздух гудел от скандирования, сливавшегося в один грозный рев: «Спра-вед-ли-вость! Спра-вед-ли-вость! Спра-вед-ли-вость!». Пахло краской с плакатов, пылью и чем-то едким – слезоточивым газом? – щипало глаза.

И на самодельной сцене из грузовика с опущенным бортом стояла Настя.

Но это была не его нежная Настя, не сломленная горем, не счастливая мать. Это была Воительница. Человек, превративший свою боль в оружие. Она говорила в микрофон, и ее голос, знакомый до боли, звучал металлом, резал воздух. Он был хриплым от крика, но сильным, полным ярости и уверенности, так что толпа затихала, а потом взрывалась новыми криками.

Она выглядела… измученной. Очень худой, с острыми скулами, глубокими тенями под огромными, горящими глазами. Волосы, которые у Насти были светлые и мягкие, сейчас были коротко, почти по-мужски стрижены, неровно, будто она сама их отрезала в гневе. Она была одета в простые темные джинсы и ветровку, на которой был значок – изображение «скорой», перечеркнутой красной чертой. Но в этой худобе, в этой стрижке, в этом огне глаз была огромная, почти страшная сила. Сила человека, которому нечего терять. Который сжег мосты и пошел напролом.

На сцене Настя говорила не о себе. Она говорила о других. О водителе «скорой», погибшем в той же аварии (Саша узнал об этом позже). О молодом враче, сбитом пьяным чиновником месяц спустя. О девочке, умершей, потому что «скорая» опоздала, застряв в пробке из-за кортежа какого-то важняка. Она называла имена. Фамилии. Должности. Она показывала фотографии – разбитых машин, плачущих родных, ухмыляющихся виновников, выходящих из судов. Ее голос дрожал не от слабости, а от сжатой ненависти и боли – не только своей, но и боли десятков, сотен таких же, как она.

«Они думают, что мы забудем?!» – кричала она, и толпа ревела: «НЕ ЗАБУДЕМ!». «Они думают, что их деньги, их связи, их кресла защитят их от ответа?!» – «НЕ ЗАЩИТЯТ!». «Они убивают нас на дорогах, в больницах, своим безразличием, своей безнаказанностью! И мы МОЛЧАЛИ! Но МОЛЧАНИЕ – ЭТО СОГЛАСИЕ! ХВАТИТ МОЛЧАТЬ!»

Саша стоял на краю толпы, прижатый к ограде, чувствуя себя мелкой соринкой в этой огромной буре гнева. Сердце бешено колотилось, но не только от страха быть узнанным или задавленным. От стыда. Глубокого, разъедающего стыда. В его мире он зарылся в свою боль, как крот. Построил себе нору из тоски, игр и работы. Он ненавидел того депутата, в самых темных мыслях мечтал о его падении, но… он ничего не делал. Ничего, кроме бегства в другие миры в тщетной надежде спастись самому. А она… его Настя… или та, что могла бы быть его Настей… она поднялась. Она превратила свое горе в знамя. Она боролась не только за память о своем погибшем Саше (как он умер здесь? В той же аварии? Или по-другому?), но и за всех. Она стала голосом тех, кого лишили голоса.

Настя на кухне, разбирает пакеты с продуктами. Достает коробку дорогого чая, конфеты. «Это что?» – спрашивает он. «Для соседки, Тамары Петровны, – отвечает она, не глядя. – Ее сына вчера выписали… после операции. Она одна, пенсия маленькая, все на лекарства уходит». Он молчит. Знает, что у них самих не густо. «Насть, мы сами…» Она оборачивается, и в ее глазах – знакомый огонек, смесь упрямства и жалости. «Саш, мы есть друг у друга, мы справимся. У нее – только больная кошка и долги. Нельзя же просто… проходить мимо». Она идет к соседке, оставляя его с легким уколом стыда и гордости за нее.

«Проходить мимо». Именно это он и делал. Во всех мирах. Даже пытаясь помочь, как в мире, где он погиб, делал это тайком, трусливо, а потом сбежал. А она здесь не прошла мимо. Она встала посреди площади и закричала так громко, что ее услышали тысячи.

Толпа взревела с новой силой. Настя указала пальцем на здание администрации. «ОНИ ТАМ! СЕЙЧАС ОНИ ТАМ, ЗА ЭТИМИ СТЕНАМИ! ОНИ ПЬЮТ НАШИМ ГОРЕМ! ПОКАЖЕМ ИМ НАШЕ ГОРЕ! ПОКАЖЕМ ИМ НАШУ ЯРОСТЬ!»

Это был сигнал. Из толпы полетели пластиковые бутылки и банки в сторону здания. Засвистели петарды. Полиция, до этого державшаяся в стороне, напряглась. Щиты сомкнулись. Замелькали рации. Саша увидел, как Настя спрыгнула с грузовика и пошла в первых рядах наступающей толпы. Не сгорбившись, а с прямой спиной, высоко подняв голову, как знаменосец. Она шла на щиты. На дубинки. На возможную смерть. Ради справедливости. Ради того, чего он так безнадежно искал во всех мирах – не личного счастья, а простой правды и наказания за зло.

Саша почувствовал, как сжалось в груди. Не только стыд. Зависть? Да. Дикая зависть к ее силе, к ее ясной цели, к ее умению действовать. И… любовь. Страшная, мучительная любовь к этому яростному, прекрасному в своем гневе человеку, в котором еще угадывались черты его тихой, смешной Насти. Он хотел быть там, рядом с ней. В первых рядах. Подставить спину под дубинки. Кричать вместе с ней. Стать частью ее борьбы. Загладить свою трусость, свое бегство.

Он сделал шаг вперед, в гущу толпы. Его толкали, сжимали со всех сторон. Воздух стал густым от криков, пыли, пота. Он пробивался к ней, к этому пламени, которое могло сжечь его, но сулило очищение. «Настя!» – попытался крикнуть он, но голос потонул в реве тысяч голосов. «НАСТЯ!»

Она была уже метрах в двадцати, почти у самого оцепления. Он видел, как полицейские переглянулись, как один что-то сказал в рацию. Настя подняла руку, указывая на окно на втором этаже. «ВИДИШЬ ИХ? ВИДИШЬ, КАК ОНИ СМОТРЯТ СВЕРХУ? КАК СМОТРЕЛ ОН, КОГДА ДАВИЛ НАС?!»

И в этот момент их взгляды встретились. Не сквозь толпу. Прямо. Он пробился достаточно близко. Ее горящие глаза, полные ярости, скользнули по нему… и остановились. На миг – всего на миг – в них мелькнуло удивление. Что-то знакомое? Но тут же его смыла волна гнева, направленная прямо на него. Он видел, как ее брови сдвинулись, как губы скривились в презрительную усмешку. Она узнала в нем чужого. Не своего. Не бойца. Не жертву. Подозрительного парня в грязной куртке, который лез не в свое дело.

Они в ветеринарке. Булочка сломала лапу, прыгнув с дивана. Настя держит ее, успокаивает, сама плачет. «Я виновата, Саш! Я не доглядела!» Ветеринар делает укол, Булочка скулит. «Тише, солнышко, тише, – шепчет Настя, прижимая собаку к себе, целуя ее в лоб. – Сейчас все будет хорошо. Доктор поможет. Мы поможем». Ее слезы капают на шерсть Булочки. В ее глазах – чистая любовь и желание защитить, даже если она виновата.

Сейчас в ее глазах не было ничего, кроме ненависти и презрения к нему, влезшему в ее боль и борьбу. Он был для нее не другом, не потерянной любовью, а врагом. Лишним. Его попытка приблизиться, быть рядом, казалась ей оскорблением. Он мешал ей своей чужеродностью. Его отбросили к самому краю толпы, к ограде. За спиной раздался резкий хлопок – это полиция бросила светошумовые гранаты. Толпа взревела от злости и страха. Засвистели дубинки. Началась давка. Саша видел, как Настя, не отступая, швырнула камень в полицейский щит. Ее фигура на миг скрылась в клубах дыма и мельтешении людей.