Евгений Саранди – Энтропия реальности (страница 6)

Он услышал шорох из зала. Шагнул вперёд, застыв в дверном проёме.

Комната. Их зал. Но это была крепость отчаяния и запустения. Занавески плотно задернуты, в полумраке висела тяжёлая пыль. Воздух стоял спёртый. Диван был завален скомканными одеялами и подушками. Перед ним – стол, заваленный пустыми чашками, обёртками от еды, пачками таблеток, переполненной пепельницей, пустыми бутылками из-под дешёвого вина. Телевизор выключен, покрыт слоем пыли. Рабочий стол Саши… был в хаосе. Мониторы погашены, клавиатура в крошках, графический планшет валялся на полу. Полки стояли криво, некоторые фигурки лежали разбитыми у подножия. Постеры висели косо, один был порван. Фотографии… их фотографии… над диваном отсутствовали. На их месте – лишь тёмное пятно на обоях, как незаживающая рана.

И посреди этого хаоса, этого склепа, сидела Она.

Настя.

Она сидела на самом краю дивана, сгорбившись, кутаясь в огромный растянутый свитер – его старый университетский свитер. Он сползал с одного плеча, обнажая тонкую ключицу. Ноги босые, в синяках. Волосы тусклые, жирные, стянуты в неопрятный, сползающий пучок. Лицо… Саша едва сдержал стон. Лицо было бледным, как бумага, осунувшимся, с глубокими синюшными тенями под огромными, нездорово блестящими глазами. Щёки впалые, губы сухие, потрескавшиеся. Она курила дешёвую сигарету, затягиваясь глубоко, нервно, глядя в пустоту перед собой. Дым струился сизой лентой. Вся её поза, каждый мускул кричали об изнеможении, неподдельном горе и полном безразличии ко всему. Это была не его Настя. Это была тень. Сломанная кукла, лишённая стержня.

Они на кухне. Настя, с маленьким, едва заметным животиком, в его футболке, пытается испечь печенье. Мука на носу, на щеке. «Саш, оно почему-то зеленое?» Он смеётся, обнимает её за талию: «Печенье Халка! Эксклюзив!» Она бьёт его ложкой по плечу, но смеётся, и весь кухонный воздух звенит от её смеха.

Сейчас от неё пахло табаком, потом и безнадёжностью.

– Настя? – его голос сорвался, хриплый, чуждый в гнетущей тишине.

Она вздрогнула, как от удара током. Голова медленно повернулась. Глаза уставились на него, сначала мутные, невидящие. Потом – в них мелькнуло непонимание, а следом – щемящая, мучительная надежда, осветившая лицо на миг. Губы дрогнули, беззвучно сложились в шепот: «Са…?». Потом, словно пелена спала, надежда погасла, сменилась ледяным, всепоглощающим разочарованием. Она отвернулась, снова уставившись в пепельницу, сделала глубокую затяжку.

– Уходи, – её голос был низким, хриплым от сигарет и слёз. Без интонации. Без жизни. – Не продаю, не покупаю. Соседи знают – не тревожить. Уходи.

Саша стоял, как парализованный. Он видел эту вспышку надежды. Он знал, кого она увидела на миг. Его сердце рвалось к ней. Обнять. Утешить. Зарыдать вместе. Сказать: «Я здесь». Но он не мог. Он был не её Сашей. Её Саша был мёртв. Его приход был лишь жестоким напоминанием, причиняющим ещё больше боли.

– Я… я не сосед, – пробормотал он, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. – Я… проходил мимо. Дверь была открыта… Я услышал шум… подумал, может, помощь нужна.

Она фыркнула. Выдохнула струю дыма с презрительным звуком.

– Помощь? – она повторила слово, как нелепую шутку. – Какая помощь? Мир рухнул. Помощи нет. Уходи. Запри дверь. Слышишь?

Саша не двигался. Он видел её руки – тонкие, с обкусанными до крови ногтями, дрожащие. Видел, как она съёживается в свитере, пытаясь стать меньше. Видел её – свою сияющую Настю – погребённую под грудой неподъёмного горя.

Саша и Настя на курсах для будущих родителей. Настя внимательно слушает акушерку, делает заметки в блокноте. Потом практика – купание резиновой куклы. У неё неловко получается, вода расплёскивается. Она краснеет, смеётся смущённо: «Он же скользкий!». Он стоит рядом, положив руку ей на плечо, улыбается. Чувство огромной ответственности и переполняющей любви. Это должно было стать их будущим.

Сейчас будущего не было. Был только этот затхлый склеп настоящего. И Настя, замурованная в нём заживо.

– Настя… – он сделал шаг вперёд, рука непроизвольно потянулась к ней.

– УБИРАЙСЯ! – она вдруг взорвалась. Вскочила, свитер сполз на пол. Глаза загорелись безумной, животной яростью. – УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! ТЫ КТО ТАКОЙ? ЧТО ТЕБЕ НАДО? ДОКУМЕНТЫ? ДЕНЬГИ? ВСЁ ВЗЯЛИ! ВСЁ ЗАБРАЛИ! ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! ОСТАВЬ МЕНЯ С НИМ! – она закричала, захлёбываясь рыданиями, указывая дрожащим пальцем на пустое место рядом на диване. Она схватилась за голову, сгорбилась, рыдания сотрясали её тело, вырываясь наружу сухими, надрывными звуками. – Уходи… пожалуйста… просто уйди… – это уже был стон.

Саша отпрянул, словно получил пощечину. Его сердце разрывалось на части. Он отчаянно хотел броситься к ней, зажать её крик в объятиях. Но он видел её безумие, её бездонное отчаяние, её неразрывную связь с призраком её Саши. Он был чужим. Его присутствие усиливало её агонию. Принцип «не разрушать чужое счастье» здесь трансформировался в «не разрушать чужое горе». Её горе было последним, что связывало её с миром, с памятью о нем. Отнять это – значило добить её.

Он молча отступил к двери. Его взгляд упал на полку у входа. Там стояла маленькая фотография в простой деревянной рамке. Он подошёл ближе, сердце сжалось. Это была та самая свадебная фотография. Солнечный день. Она смеётся, запрокинув голову, ловя лепестки. А он смотрит на неё. Настоящий он. Её он. В его глазах – весь мир, сжатый в одном человеке. Фотография стояла здесь, как единственная святыня. Доказательство того, что счастье было.

Саша схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Боль была почти физической, режущей. Он видел себя мёртвым в её глазах. Он обернулся. Настя всё ещё сидела, сгорбившись, трясясь от беззвучных рыданий. Одинокая. Абсолютно разбитая.

Искушение было огромным, почти непреодолимым. Остаться. Сказать правду? Но поверит ли она? Притвориться дальним родственником? Другом? Попытаться вытащить её из этой ямы? Стать её опорой? Заменить погибшего? Он мог. Он знал её как себя. Знакомые привычки, любимые блюда, её страхи и мечты. Он мог стать для неё всем. Дать шанс снова жить. Быть рядом. Любить. Спасти.

Но он был не её Сашей. Он был самозванцем, похитителем лица. Его присутствие оскверняло её священное горе, её память о нём. Она любила того Сашу, который погиб здесь. Попытка заменить его, даже из лучших побуждений, была бы предательством её любви, её боли, её самой.

Он не имел права. Не смел. Даже ради спасения. Любое спасение должно быть честным.

Он молча повернулся и вышел. За ним раздался сдавленный, безнадёжный всхлип. Он не оглянулся. Закрыл дверь, услышав щелчок замка. Стоял на площадке, прислонившись лбом к холодной, шершавой стене. Дышать было нечем. Он должен был уйти. Сейчас. Но он не мог просто оставить её так. В этой грязи, с пустыми бутылками, в одиночестве с призраком. Он вспомнил её сияющие, полные жизни глаза на свадебной фотографии. Вспомнил её заразительный смех. Она заслуживала хотя бы капли заботы, напоминания о том, что она не совсем одна в этом мёртвом мире.

Саша спустился вниз, вышел во двор. Он нашёл работающий магазин – мрачноватую «продуктовую клетку» с решётками на окнах. Купил самое простое, но питательное: тёплую курицу-гриль, пакет картофельного пюре быстрого приготовления (просто залить кипятком), пачку печенья «Юбилейное», которое она всегда любила, несколько бутылок чистой воды, пачку хорошего чёрного чая и… коробку конфет «Каракум». Её любимые с детства. И пачку влажных салфеток. Потому что пыль, пепел на столе, её руки… Он видел.

Он вернулся, поднялся на пятый этаж. Поставил пакет с едой и водой аккуратно у её двери. Прислонил к нему яркую коробку конфет. Потом достал из кармана старый блокнот для эскизов и ручку. Написал на чистом листе, стараясь выводить буквы разборчиво, не своим обычным почерком:

Алина (если это ваше имя). Я не знаю, что случилось. Я проходил мимо, увидел открытую дверь. Услышал. Мне стало не по себе. Я не могу помочь по-настоящему. Но оставил у двери кое-что поесть, чай, воду. Пожалуйста, поешьте. Выпейте воды. Мир… он иногда кажется мёртвым. Но иногда нужно искать лучик света во всём.

Он не подписался. Положил записку сверху на пакет. Потом постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, за которой слышался приглушённый стон. Повернулся и быстро пошёл вниз, почти побежал. Ему нужно было уйти из этого мира немедленно. Он не мог видеть, как она найдёт пакет. Увидит ли? Поверит ли? Выбросит? Он сделал то немногое, что мог. Анонимная подачка милосердия. Капля в бездонном море её горя. Он зашагал обратно в парк. Его шаги гулко отдавались в пустоте подъезда и двора. В голове звучали её рыдания. Её истеричный крик: «Уходи! Оставь меня с ним!». И её лицо. Измученное, потерянное лицо тени.

Они в этом парке, жаркое лето. Настя бежит по аллее, Булочка на поводке тянет её вперёд к пруду. Она смеётся, звонко, беззаботно, оборачивается: «Саш, давай быстрее! Булочка хочет к воде!». Она ловит его взгляд – её глаза сияют, губы растянуты в широкой, счастливой улыбке. Он ускоряет шаг, сердце переполнено. «Иду, солнышко!».

Контраст был невыносим, как удар ножом. Саша упал на колени у грязного пруда, не в силах сдержать рыдания. Его трясло. Он плакал о ней. О той, сияющей и живой. О той, счастливой и беззаботной. О себе, погибшем здесь. О чудовищной несправедливости миров. Он плакал о своём искушении остаться и спасти и о мучительной, неопровержимой правоте своего отказа. Он любил её больше жизни. Но его любовь не давала ему права ломать её реальность, осквернять её верность его памяти.