Евгений Саранди – Энтропия реальности (страница 5)

Паника сжала горло. Где он? Он огляделся. Никого рядом. Только груды камней, остовы разрушенных зданий. Он сделал шаг и споткнулся о что-то мягкое. Посмотрел вниз. Тело. Человека в странной одежде, похожей на кольчугу. Лицо, залитое запекшейся кровью, было перекошено в последнем крике. Глаза стеклянные, пустые. Мертвый. Недавно.

Саша отпрыгнул назад, вскрикнув от ужаса. Его снова вырвало – от вида смерти, от удушливого запаха. Он оперся на обломок колонны, дрожа всем телом. Война? Конец света? Какое время?

Резкий свист, потом глухой чпонк! в камень рядом! Осколки гранита брызнули в лицо, оцарапав щеку. Стрела! Кто-то стрелял в него!

Инстинкт самосохранения пересилил ужас. Он рванул с места, ныряя за груду мраморных обломков. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Он выглянул осторожно. Вдалеке, на фоне пылающего здания, несколько фигур. Люди в рваных плащах, с луками и мечами. Лица дикие, озлобленные. Один снова натягивал тетиву, целясь в его укрытие.

Бежать! Но куда? Он был как мишень в своей синей куртке на фоне серых камней. Он судорожно нащупал кнопку «Домой» на часах. Пальцы дрожали, покрытые липким холодным потом. Стрела просвистела над головой, вонзившись в обломок позади. Нажал!

Сбой. Мир поплыл. Давление. Боль. Крики преследователей оборвались. Прибытие.

Он упал плашмя на пол своего зала, содрогаясь от сухого кашля. Его выворачивало желчью. Голова раскалывалась на части. Он лежал на холодном линолеуме, чувствуя лишь одно – он дышит. В носу – стойкий запах гари и крови. В ушах – свист стрелы. Перед глазами – мертвое лицо солдата и холодные, не узнавшие его глаза Насти из галереи. Ад и иллюзия рая. Оба – без него.

Прошло минут десять, прежде чем он смог пошевелиться. Дополз до дивана, с трудом вскарабкался на него. Сидел, обхватив голову руками, дрожа мелкой дрожью. Тело было разбито, каждая мышца горела. Душа – опустошена, выжжена дотла. Он нашел Настю живой. И это оказалось хуже, чем не найти вовсе. Он увидел смерть вблизи. Сам едва не погиб. Он прыгнул в надежде, а вынырнул в кромешном аду.

Он посмотрел на часы. Они сидели на запястье, черные, теплые, как живое существо. Ключи в иной мир, которые могли убить его в следующую секунду. Но они же… могли привести его к ней. К его настоящей Насте. Не к жене знаменитого художника, не к призраку из прошлого, а к его девчонке, которая смеялась над его дурацкими шутками, ворчала на вечный беспорядок в зале. К той, которая была его.

Страх был огромным, как океан. Боль – реальна, как царапина на щеке от осколка камня. Но надежда… надежда оказалась сильнее страха смерти. Сильнее тошноты. Сильнее всего. Она теплилась в нем маленьким, но упрямым огоньком. Он должен попробовать снова. Найти мир, где она жива и одна. Где ему есть место. Где он не будет призраком на чужом празднике. Где он сможет подойти и сказать: «Я здесь. Я нашел тебя».

Он поднялся, шатаясь, пошел на кухню. Пил воду прямо из-под крана большими глотками, смывая противный привкус желчи и гари. Потом открыл ящик стола, достал старую школьную тетрадь в клетку и шариковую ручку. Нужно было записать. Доказать себе, что это не бред и не сон. Он открыл тетрадь на новой странице. Запись о вчерашнем дне была короткой:

Будущее. Летающие капсулы. Голограммы. Язык непонятный. Шок. Рвота. Вернулся.

Москва, но богаче. Я – художник Александр Александров. Успех, признание. Настя жива. Здорова. Она его жена. Счастлива с ним. Ушел. Больно.

Руины. Война. Стреляли из луков. Увидел мертвого солдата. Едва сбежал. Страх. Рвота.

Он посмотрел на записи. Коротко. Сухо. Как отчет из кошмара. Его рука дрожала. Он вспомнил презрительный взгляд своего богатого двойника, холодные, чужие глаза Насти, свист стрелы, искаженное болью лицо мертвого человека. Тело ломило, голова гудела. Но внутри теплился тот самый огонек. Он нашел ее живую. Значит, это возможно. Значит, шанс есть. Даже если следующий прыжок принесет новую боль. Даже если он окажется в еще более жутком месте. Он должен искать. Пока часы на его руке теплые. Пока он дышит. Пока надежда не погасла.

Он повалился на диван, накрывшись старым клетчатым пледом, который все еще пах ее духами – сладковатым клубнично-ванильным шлейфом. Вечер только начинался, но сил не было ни на что. Он закрыл глаза, и перед ним снова встала она. Сияющая в галерее, холодная и далекая. И где-то там, в бесконечности миров, должна была быть та самая. Его. Он найдет её. Даже если каждый прыжок будет отнимать кусочек его души. Даже если путь будет усеян болью и страхом. Он должен найти. Потому что альтернатива – эта серая, безрадостная пустота его одинокой квартиры – казалась хуже любой смерти в чужом, страшном мире.

Глава 4. Живой призрак.

Тошнота от прыжка была уже знакомой, но всё равно ужасной. Она накатила волной, горькая и противная. Саша упал на колени, упёршись руками в холодную, мокрую землю, и его вырвало. Голова гудела, в висках стучало. Он дышал тяжело, прерывисто. Воздух был холодным, пах прелыми листьями, сырой землёй и… дымом? Не заводским, а скорее печным, древесным. Знакомым.

Он поднял голову, вытирая рот рукавом куртки. Слёзы застилали зрение. Он был в парке. Их парке. Тот самый скверик с кривыми дорожками, заросшим прудом и старой покосившейся скамейкой у воды. Но что-то было не так. Знакомые деревья стояли голые, чёрные ветви тянулись к свинцовому небу. Трава пожухла, покрылась первым инеем и мокрыми листьями. Осень. Поздняя осень. Но не его ноябрь с мокрым снегом – здесь чувствовалась настоящая предзимняя стужа.

Сам парк казался заброшенным. Дорожки ещё больше разбиты, заросли бурьяном. Пруд покрыт маслянистой плёнкой тины и плавающим мусором. Скамейка у воды была исписана грубыми словами, одна ножка сломана. Ни души. Только ветер выл в голых ветвях. Где-то вдалеке гудели редкие машины. Город звучал глухо и устало.

Саша медленно поднялся, опираясь на ствол знакомой берёзы – той самой, где нашёл часы. Тело ныло. Он посмотрел на запястье. Чёрная поверхность часов была тёплой и загадочной. Кнопка «Домой» манила теплотой, обещанием его привычной, пусть и болезненной, реальности. Но он не нажал. Он должен был искать.

Он вышел из парка на знакомую улицу. Те же серые хрущёвки, тот же двор с переполненными мусорными баками, старыми, ржавыми качелями. Но всё выглядело хуже. Угрюмее. Дома были ещё более обшарпанными, окна часто завешаны тёмными, неподвижными шторами. На стенах подъездов – не просто надписи, а угрожающие символы, похожие на перевёрнутые кресты или черепа. Граффити «А.А. – Герой!» и «Помним!» на трансформаторной будке заставили его содрогнуться. А.А.? Александр… Александров? Холодная догадка начала кристаллизоваться в его голове.

Людей было мало. Они шли быстро, кутаясь в тёмные куртки, воротники подняты. Лица напряжённые, замкнутые. Взгляды, брошенные на Сашу, были не просто недружелюбными – они были настороженными, враждебными. Как будто он был угрозой. Или чужим. Что, по сути, было правдой.

Он дошёл до своего подъезда. Дверь в подъезд была выбита, висела на одной петле. Внутри – знакомый коктейль запахов: сырость подвала, хлорка, жареная картошка, но сильнее обычного. И ещё – въедливый запах плесени. Лифт не просто не работал – его кабины не было, зияла чёрная дыра шахты. Саша пошёл по лестнице. На стенах – угрожающие граффити, окурки, следы грязи. На его площадке – три двери. Его квартира – крайняя слева. Он остановился как вкопанный.

Дверь была та же. Но на ней висел маленький траурный венок из чёрных искусственных цветов. И под глазком – маленькая, аккуратная табличка: «Соколова А.Н.». Только Настя. Его имени не было. Холодная догадка стала тяжёлой и неопровержимой.

Они стоят на пороге этой квартиры, только что получив ключи. Настя прыгает от счастья, обнимает его: «Наш угол, Саш!» Она целует дверной косяк, смеётся: «Здравствуй, дом!» Он смеётся, подхватывает её на руки, заносит через порог: «Чтобы счастье не утекло!» Булочка суетится у ног. Воздух пахнет свежей краской и будущим.

Сейчас запах был другим. Затхлым, старческим, с резкими нотками лекарств и апатии. Саша глубоко вдохнул, собираясь с духом. Его рука потянулась к кнопке звонка. Замерла. Что он скажет? Кто он здесь? Он не знал. Но он должен был увидеть её. Узнать.

Он нажал звонок. Пронзительный звук разорвал тишину подъезда. Ничего. Ни шагов, ни голоса. Он нажал снова. Опять тишина. Отчаяние сжало горло. Может, её нет? Может, она… не одна? Он попробовал потянуть дверь. Заперто. Он сунул руку в карман куртки. Ключи. Его ключи от его квартиры в его мире. Абсурдная мысль – а вдруг? Он достал связку, нашёл самый старый ключ. Вставил в замок. Повернул. С трудом, со скрежетом металла, но… щёлк. Замок поддался. Дверь открылась.

Сердце Саши бешено заколотилось, ударяя по рёбрам. Он толкнул дверь и шагнул в прихожую.

Запах ударил в нос – сильный, густой. Затхлость, пыль, едкий запах лекарств и… едва уловимый, но живой, как укол, – запах её духов. Клубника и ваниль. Затерянный, но её. Саша замер, затаив дыхание. Прихожая была тесной, но завалена мешками с мусором, стопками пожелтевших газет, пустыми бутылками из-под воды. Обувница пуста. На вешалке – один старый, потертый пуховик.