Они сидят на кухне в их хрущевке. Рассвет. Саша допивает третью чашку кофе, тупо уставившись в экран ноутбука. Сроки горят. Глаза слипаются. Настя, уже одетая для смены, ставит перед ним тарелку с бутербродами. «Ешь, – говорит она мягко, но настойчиво. – И ляг хоть на час. Ты же упадешь». Он мычит что-то невнятное, стирая ладонью лицо. «Саш, посмотри на себя, – голос ее тревожный. – Ты убиваешься. Эта работа…» «Деньги нужны, Насть, – прерывает он хрипло. – На Машу. На твой декрет». Он пытается улыбнуться, но получается гримаса усталости. Она садится напротив, берет его руку. «Деньги – не главное. Главное – ты. Твое здоровье. Наше будущее». В ее глазах – страх за него.
Тот Саша у столика не знал такой усталости. Не знал такого страха. Он подошел к Насте, наклонился, поцеловал ее в щеку. Легко, естественно. Она ответила ему улыбкой, сказала что-то. Он рассмеялся – его настоящим, глубинным смехом, который Саша почти забыл. Смехом человека, который не носит в себе черной дыры утраты. Который не сжег себя на работе, пытаясь убежать от горя. Который… жил.
Саша сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была ничто по сравнению с той агонией, что разрывала его изнутри. Это был не тот мир, где она была с другим мужчиной. Не мир, где она была с другим Сашей. Это был его мир. Тот самый. Но… исправленный. Где Крюкова осудили. Где система сработала. Где он выжил. Или… где авария вообще не произошла? Но памятная табличка… плакат с Крюковым… Нет. Что-то случилось. Но они живы. Оба. И были вместе. Счастливы. В этом идеальном, справедливом мире.
Его двойник сел за столик, заказал что-то официантке. Они разговаривали. Настя что-то оживленно рассказывала, жестикулируя. Он слушал, улыбаясь, кивая. Их руки лежали рядом на столе, пальцы едва касались. Саша видел ту самую искру, то самое глубокое понимание, которое было когда-то между ним и его Настей. Оно было здесь. Живое. Настоящее. Принадлежащее другим.
Боль ударила под дых, острая, как нож. Он прислонился к холодной стене дома, чувствуя, как слезы текут по лицу, смешиваясь с грязью. Зависть? Да, дикая, всепоглощающая. К этому Саше, который жил его жизнью. Который имел все, что он потерял. Который не знал горечи трех лет без нее, безумных прыжков через миры, стыда за свои темные мысли. Этот Саша не лежал в грязи под дубинками полиции как в другом мире. Не прятался в кустах, наблюдая за ее счастьем с другим мужчиной. Не поднимал камень, чтобы убить своего двойника. Не стоял, дрожа от стыда и ярости, перед дверью Насти-тени в мире, где погиб Саша. Этот Саша просто… жил. С ней. В справедливом мире.
Они в маленьком магазинчике детских вещей. Настя на шестом месяце, животик уже заметный. Она держит в руках крошечный комбинезончик с уточками. «Смотри, Саш! Он же идеальный!» Ее глаза сияют. «Думаешь, ей не будет жарко?» – сомневается он, трогая ткань. «Ты что! – смеется она. – Они же маленькие, мерзнут быстро!» Она берет другую вещичку – крошечные носочки. «А эти? С мишками!» Он улыбается ее восторгу. «Бери все, что найдешь. Лишь бы Маше было тепло и уютно». Она прижимает комбинезон к животу, мечтательно: «Представляешь, она вот в этом будет дома ползать…» Он обнимает ее, целует в висок.
Сейчас эта Маша, наверное, бегала где-то на идеальной детской площадке этого комплекса. Или сидела рядом с ними в кафе, уплетая мороженое. Саша огляделся, ища взглядом ребенка, который мог бы быть их дочкой. Но не увидел. Может, она была в саду? У бабушки? Или… мысль ударила, как обухом: а что, если в этой реальности авария все же случилась, но позже? И ребенка… не было? Но они выглядели счастливыми. Целыми. Как будто ничего не случилось. Как будто кошмар его жизни был всего лишь дурным сном.
Он не мог больше стоять в кустах. Ему нужно было увидеть. Убедиться. Услышать ее голос. Хотя бы краем уха. Он вышел из тени, стараясь выпрямиться, смахнуть грязь с лица. Прошел мимо столика, за которым они сидели, стараясь не смотреть прямо, но всем существом ощущая их присутствие. Уловил обрывок фразы Насти: «…вечером заедем к маме, она пирог испекла…». Голос. Её голос. Немного ниже, может быть? Или это ему показалось. Но тембр… тот самый. Музыка, от которой у него перехватило дыхание.
Он вошел в кафе. Запах свежесваренного кофе, выпечки, дорогого дерева. Чистота. Порядок. Он чувствовал себя чужим, как будто влез в чужой храм. Подошел к стойке, заказал самый дешевый эспрессо. Платил смятыми купюрами из своего мира – они выглядели подозрительно старыми, но бариста, молодой парень, лишь вежливо поднял бровь и принял их. Саша взял крошечную чашку, отошел к высокому столику у стены, откуда мог видеть их столик у окна, не будучи слишком заметным.
Они завтракали. Настя ела йогурт, он – омлет. Разговаривали тихо, смеялись. Обменивались какими-то бумагами – возможно, он показывал ей проект, а она давала комментарии. Она что-то нарисовала пальцем на столе, объясняя. Он кивал, улыбался. Саша видел, как их ноги касались под столом. Видел, как он поправил ей прядь волос, зацепившуюся за сережку. Видел ее ответную улыбку. Видел, как их пальцы сплелись на секунду. Это была не страсть первых лет. Это была глубокая, тихая, бытовая близость. Та самая, которой ему не хватало больше всего. Та самая, которую он потерял.
Воскресное утро. Они валяются в постели. Булочка устроилась между ними, громко похрапывая. Матроскин и Помидорка спят друг на друге у их ног. Настя читает книгу, он листает ленту на телефоне. Льет дождь за окном. «Саш?» – шепчет она, не отрываясь от книги. «М-м?» – бормочет он. «А давай сегодня никуда не поедем? Ни к моим, ни к твоим. Ни в магазин. Просто… побудем здесь. Втроем». Он откладывает телефон, смотрит на нее. Видит усталость в уголках ее глаз. «Договорились. Валяемся. Смотрим кино. Едим пиццу». «Идеально, – она улыбается, закрывая книгу, прижимается к нему. – Главное – вместе». Запах теплой постели, шерсти домашних животных и абсолютного покоя.
«Вместе». Это слово резануло Сашу, как бритва. Они были вместе. Здесь. В этом мире справедливости и порядка. А он… он был призраком. Наблюдателем. Чужим на празднике чужого счастья, которое по праву могло бы быть его.
Он допил эспрессо, горький, как полынь. Его рука потянулась к часам. Кнопка «Домой». Бежать. Бежать от этой пытки. Вернуться в свою пустую хрущевку, в свою тоску, в свой мир, где справедливости не было и, видимо, никогда не будет. Где Настя лежала в могиле, а Крюков… где был Крюков в его мире сейчас? Наверное, пил коньяк в своем кабинете, подписывая бумаги, гарантирующие ему очередной срок неприкосновенности. Мысль вызвала волну такой яростной, бессильной ненависти, что его затрясло.
Но он не нажал кнопку. Не мог. Жажда увидеть ее еще, услышать, узнать, что с ней, пересиливала боль. Они собирались уходить. Настя надела пиджак, он расплатился. Они вышли из кафе. Саша бросился следом, держась на почтительном расстоянии, сливаясь с редкими прохожими.
Они шли неспешно, разговаривая. Минули пару кварталов, свернули в тихий переулок. Остановились у подъезда еще одного аккуратного, но не помпезного жилого дома. Он достал ключ-карту, приложил к считывателю. Дверь открылась. Они вошли.
Саша замер у входа. Его не пустит охрана или консьерж. Он остался снаружи, глядя на закрытую дверь. Их дверь. В их доме. В мире, где все было правильно. Где зло было наказано. Где они были живы и вместе.
Боль была невыносимой. Он опустился на ближайшую лавочку, спрятав лицо в ладонях. Рыдания душили его, беззвучные, сухие. Это было не облегчение, это было крушение. Крушение последней надежды. Потому что этот мир был альтернативой. Доказательством, что все могло быть иначе. Что могла быть справедливость. Что они могли выжить. Быть счастливыми. Вот они, рядом. Живые, здоровые, любящие. Все, о чем он мечтал все эти годы. Все, ради чего прыгал через миры. Но это счастье принадлежало другим. Версиям их самих, которые прошли через иную точку выбора. Которые не стали жертвами его реальности.
Он сидел на лавочке, не зная, сколько времени прошло. Мимо проходили люди – ухоженные, спокойные, спешащие по своим делам в этом справедливом мире. Никто не обращал на него особого внимания – просто еще один опустившийся тип, которых, видимо, и здесь хватало, хоть и меньше. Солнце клонилось к закату, окрашивая идеальные фасады в золотистые тона.
Дверь подъезда открылась. Вышла Настя. Одна. Она была в легком пальто, с сумкой через плечо. Посмотрела на часы, пошла быстрым шагом в сторону, противоположную кафе. Саша вскочил, пошел следом. Инстинкт гнал его вперед. Увидеть. Услышать. Хотя бы еще раз.
Она шла уверенно, знала куда. Свернула за угол, вошла в небольшой сквер с фонтаном и скамейками. Села на одну из них, достала из сумки книгу. Но не стала читать. Просто сидела, глядя на струи воды; лицо в мягком свете заката было спокойным, задумчивым. Саша нашел укрытие за толстым стволом старого дуба, метрах в десяти от нее. Он мог видеть ее профиль. Каждую знакомую черточку. Дышать одним воздухом.
Искушение было мучительным. Выйти. Подойти. Сказать: «Настя! Это я! Саша! Твой Саша! Из другого мира!» Что он увидел бы в ее глазах? Ужас? Недоверие? Сочувствие? Смех? Любой вариант был пыткой. Он не имел права нарушать ее покой. Ее счастье. Даже если это счастье было для него ножом в сердце.
