Евгений Саранди – Энтропия реальности (страница 12)

«Кто вы?» – спросил двойник, голос твердый, но без злобы. Скорее настороженный. Он сделал шаг вперед. «Что вы здесь делаете?»

Саша не ответил. Он не мог. У него сжало горло. Он видел в глазах двойника не страх, а… недоумение и тревогу. Тревогу за свой дом. За свой сад. За свою Настю. Он видел себя – защитника этого рая. Этот взгляд добил его.

Саша рванулся прочь. Не вниз, а вверх, обратно по склону, туда, где был дом. Бежал, спотыкаясь о лозы, срывая листья. Слышал за спиной окрик: «Эй! Стой!» Но он не останавливался. Бежал, как зверь, гонимый стыдом и ужасом.

Он выбежал на площадку перед домом. Настя стояла на террасе, держа кружки. Она увидела его, мчащегося через идеальный газон, оставляющего грязные следы. Увидела его лицо. Ее глаза широко распахнулись от шока и страха.

«Настя!» – закричал он хрипло, не зная, что сказать, просто выкрикивая ее имя.

Она вскрикнула, отшатнулась. Кружки упали на камень террасы, разбившись с грохотом. Горячий кофе брызнул на ее платье, на белый камень.

Саша не остановился. Он пронесся мимо террасы, мимо нее. Но куда? Не знал. Просто бежал. По дорожке к воротам. Ворота были открыты. Он вылетел на дорогу – узкую, асфальтированную, ведущую вниз, к поселку.

За спиной он слышал голоса. Двойника. Насти. Встревоженные. Зовущие кого-то? Он не оглядывался. Бежал, пока хватало дыхания. Потом споткнулся, упал на обочину, в грязь. Поднялся. Пошел шатаясь. Стыд горел на щеках. Он чуть не убил человека. Он напугал ее. Он ворвался в их рай, как безумец, оставив страх в её глазах.

Он шел по дороге, не зная куда. Поселок внизу казался мирным. Дети играли. Кто-то косил траву. Запах свежескошенной травы смешивался с пылью. Он видел их лица – счастливые. Они не знали, что рядом чуть не случилось убийство. Что по их дороге идет тот, кто едва не переступил черту.

Он поднял руку. Часы. Кнопка «Домой». Спасение. Но прыжок домой означал возвращение в пустоту. В осознание того, что он мог, но не сделал. И того, что он хотел сделать.

Нет. Он не мог вернуться домой. Не с этим. Он нуждался в наказании. В мире, где его стыд и злость найдут выход. Где его готовность к насилию будет направлена на кого-то… заслуживающего.

Его палец нашел кнопку со спиралью. Он не думал. Он думал только о бегстве. От себя. От своего стыда. От этого рая. Любой мир. Только не этот. Только не видеть ее испуганных глаз.

Он нажал кнопку, глядя на сияющий поселок внизу.

Красивая картинка растворилась в мешанине цветов и гула. Боль прыжка была ничто по сравнению с болью в душе. Он летел в неизвестность, унося с собой образ сияющей Насти с клубникой, ее испуганный взгляд на террасе и тяжесть камня, который он поднял и… уронил. Не бросил. Уронил от слабости. От страха. От остатков совести. Спираль…

Глава 8. Цена справедливости.

Саша упал лицом вниз. Его прижало к чему-то холодному. Медленно поднявшись на колени, он оперся о гладкий, современный парапет. Его одежда – та же поношенная куртка, мятые, прожженные в разных мирах джинсы, грязные кроссовки – выглядела грязным пятном на этой идеальной картине. Прохожие смотрели на него – не подозрительно, как в мире, где тот Саша умер, а Настя горевала и не смогла смириться с его смертью, а… с недоумением. С легким осуждением. Как на человека, который явно выбивается из общего порядка. Он почувствовал себя грязным тараканом на чистом больничном полу.

Они идут по Арбату вечером. Народу – море. Настя держит его под руку, смеется над уличным музыкантом, пародирующим известную певицу. Воздух густой от запаха жареных каштанов и сладкой ваты. «Боже, как душно! – кричит она ему в ухо, перекрывая шум толпы. – И везде мусор!» Она показывает на переполненную урну и окурок рядом. «Люди – свиньи, Саш!» Он обнимает ее за плечи: «Не все, солнышко. Вот мы с тобой – культурные». Она фыркает: «Культурные, но в этой толкучке нас скоро растопчут!» Они пробираются сквозь толпу, смеясь и ругаясь.

Здесь не было толкучки. Не было мусора. Был порядок. Чистый, почти пугающий. Саша встал, пошатываясь. Посмотрел на здания. И замер. На стене большого здания висел огромный плакат. Не агитка, не реклама. Это был… памятный плакат. Строгий, черно-белый. Фотография человека. Василия Петровича Крюкова. Того самого депутата. Но не ухмыляющегося, не самодовольного. На фото он был в полосатой робе, за решеткой. Лицо осунувшееся, глаза потухшие, полные безысходности. Крупная надпись: «Безнаказанность – Преступление. Памяти жертв!». Подпись поменьше: «Приговорен к пожизненному лишению свободы за ДТП со смертельным исходом в состоянии алкогольного опьянения и злоупотребление служебным положением. Помним каждого».

Саша почувствовал, как подкашиваются ноги. Он схватился за парапет. Сердце колотилось теперь не от страха, а от чего-то невероятного. Его осудили? Пожизненно? В его мире, в другом мире этот человек был всемогущим. Здесь… его сломали. Система сработала. Справедливость восторжествовала. Воздух, которым Саша дышал, внезапно показался ему не просто чистым, а священным. Он сделал шаг, потом другой, двигаясь как во сне по этой идеальной улице. Замечал детали: на остановках автобусов – электронные табло с точным временем; мусорные баки – для разного мусора, ни один не переполнен; полицейские (их было мало) не хмурились, а просто наблюдали; на одном из зданий висела скромная табличка: «В память о сотрудниках скорой помощи, погибших при исполнении служебного долга. Их мужество – пример». В списке имен… он пробежал глазами, но не нашел того, чего боялся увидеть. Насти там не было.

Надежда, та самая упрямая травинка, которую он считал вытоптанной в мире «Искушения» и затоптанной в грязь в мире «Зеркального Зла», вдруг пробилась сквозь отчаяние и стыд. Острая, болезненная, ослепительная. Если Крюкова осудили… если система сработала… значит, авария, возможно, не была смертельной? Значит, Настя…

Он почти побежал, спотыкаясь, не замечая осуждающих взглядов. Ему нужно было найти ее. Сейчас. Узнать. Увидеть. Инстинктивно он повернул в сторону их старого района, к хрущевке, в которой они жили. Но разум подсказывал: в мире, где все так идеально, где правосудие свершилось, их старая развалюха вряд ли уцелела. И он был прав.

На месте их пятиэтажки стоял новый, аккуратный жилой комплекс. Не высотка, не помпезные башни, а что-то уютное, европейское, с зелеными двориками, детскими площадками и даже небольшим фонтаном. Саша остановился у входа, чувствуя себя призраком из прошлого, заглянувшим в слишком светлое будущее. Сердце бешено колотилось. Где искать? Больница? Но какая? Может, она все еще работает на «скорой»? Мысль казалась безумной. После такой травмы… если она выжила…

Они дома. Настя только вернулась с тяжелой смены. Лицо серое от усталости. «Два вызова подряд, Саш, – говорит она, снимая куртку, руки дрожат. – Первый – бабушка, инсульт, еле довезли… Второй – парень, мотоциклист…» Она замолкает, глотает ком в горле. «Он не выжил, да?» – тихо спрашивает он, подходя, беря ее холодные руки в свои. Она кивает, не глядя. «Двадцать два года… Мать приехала… Ее крик…» Она закрывает глаза, прислоняется лбом к его груди. «Иногда кажется, что мы просто возим трупы…» Он крепко обнимает ее, гладит по спине. «Нет. Ты даешь шанс. Каждый раз. Благодаря тебе». «Благодаря нам, – поправляет она слабой улыбкой. – Экипажу». Запах больничного антисептика, ее усталости и ужина, который они приготовили, чтобы она поела после смены.

Могла ли она, пережив аварию, вернуться работать фельдшером? В мир, где пьяные депутаты сбивали «скорые»? Но здесь депутатов настигло правосудие. Возможно… возможно, она смогла?

Он бродил вокруг комплекса, не решаясь войти. Его вид – грязный, дикий, с безумными глазами – точно привлечет охрану. Он заметил уютное кафе на первом этаже одного из домов – большие окна, столики внутри и снаружи. Подошел ближе, стараясь спрятаться в тени декоративных кустов. И замер.

За столиком у окна сидела Настя.

Она пила кофе, что-то читая на планшете. Выглядела… потрясающе. Здоровой. Сильной. Спокойной. Ни следа той сломленности, что была в мире, где погиб Саша, ни фанатичного огня мира, в котором Настя начала революцию. Волосы, светлые и густые, были аккуратно уложены. Лицо – немного повзрослевшее, с едва заметными морщинками у глаз, но без следов глубокого горя или изматывающей борьбы. Она была одета элегантно, но удобно – темные брюки, блузка, легкий пиджак. На запястье – не часы, а тонкий фитнес-браслет. Рядом на стуле лежала кожаная сумка.

Саша вжался в кусты. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она была жива. Здорова. Не сломлена. И сидела здесь, в этом идеальном мире, где убийца ее мужа (его двойника? Как он умер здесь?) получил по заслугам. Слезы брызнули из глаз, горячие, соленые. Облегчение? Да. Огромное. Он наблюдал, затаив дыхание. Она отложила планшет, допила кофе, посмотрела на часы (наручные, тонкие, женственные). Потом подняла взгляд… и улыбнулась. Тепло, широко, своей настоящей улыбкой, которую Саша не видел три года. Улыбнулась человеку, подходившему к столику.

Саша почувствовал, как мир вокруг него рушится. Снова.

К столику подошел Он. Александр. Его двойник. Но не изможденный дизайнер, не самодовольный художник, не уверенный хозяин поместья. Этот Саша выглядел… нормальным. Здоровым. Уверенным в себе, но без напускного величия. Он был одет в хорошие джинсы, рубашку с открытым воротом, легкую куртку. Его лицо было спокойным, умиротворенным. Ни следов бессонных ночей за компьютером, ни глубоких морщин от горя, ни тени вечной тревоги, которая жила в его собственном взгляде. Он выглядел… счастливым. Устроенным. Целым.