Евгений Саранди – Энтропия реальности (страница 14)

Он достал из внутреннего кармана куртки потрепанный блокнот и карандаш. Тот самый, куда он зарисовывал дом из мира, где Настя была с другим мужчиной. Открыл на чистой странице и начал рисовать. Не дом. Ее. Сидящую на скамейке в лучах заката. Ее профиль. Линию шеи. Пучок волос. Сосредоточенное выражение лица. Он рисовал жадно, стараясь запечатлеть каждую деталь, каждый оттенок света на ее коже. Превратить боль в линии. В память. В последний подарок самому себе от этого жестокого мира справедливости.

Они в парке. Осень. Золотые листья. Настя сидит на скамейке, рисует в своем скетчбуке (она всегда мечтала научиться, но не хватало времени). Он стоит рядом, держит поводок Булочки, которая нюхает листву. «Покажи!» – просит он. Она стеснительно отворачивает блокнот: «Нееет, я только учусь!» «Покажи!» – настаивает он, подходя ближе. Она вздыхает, показывает – набросок дерева, скамейки, силуэта человека (его) с собакой. «Саш, это же ужасно!» – морщится она. Он берет блокнот, рассматривает. «Солнышко, это прекрасно. Потому что это наш день. Наша осень. Наше дерево». Он целует ее в макушку. Она улыбается, забирает блокнот: «Ладно, льстец». Запах прелых листьев, ее духов и обещания будущего, где у нее будет время на рисование.

Теперь она рисовала свою жизнь. Без него. И она была прекрасна. Как этот набросок.

Внезапно она подняла голову. Не в его сторону. К тропинке. Саша последовал ее взгляду. По аллее шел он. Другой Саша. Он нес две бумажные кружки, из которых шел пар. Подошел к скамейке, протянул одну Насте. «Капучино, как ты любишь, с двойной пенкой». Она улыбнулась, приняла кружку. «Спасибо, дорогой». Он сел рядом, обнял ее за плечи. Они сидели молча, попивая кофе, глядя на фонтан. На закат. На их мир.

Саша замер за деревом, чувствуя, как последние остатки сил покидают его. Он видел их. Вместе. Целых. Счастливых. В мире, где правосудие свершилось. Это был самый жестокий удар из всех возможных. Потому что это была альтернатива. Реальная, осязаемая. И она была недоступна.

Он судорожно сунул блокнот в карман. Его пальцы нащупали часы. Кнопка со спиралью. Не «Домой». Он не мог вернуться сейчас. Не мог смотреть на пустоту своей квартиры, зная, что где-то они сидят вместе и пьют кофе. Ему нужен был хаос. Боль. Опасность. Что-то, что заглушило бы этот рев бессилия и зависти в душе. Что-то, что соответствовало бы его внутреннему состоянию – разрушенному, яростному, потерянному.

Он нажал кнопку, не глядя, отчаянно желая одного – исчезнуть из этого проклятого мира справедливости, где его счастье принадлежало другому.

Переход был неожиданно резким. Мир не растворился плавно.

Он взорвался. Звук их тихого разговора, плеск фонтана, шелест листьев – все смешалось в оглушительный гул, обрушившийся на его голову. Идеальные здания поплыли, закружились, разлетаясь на осколки света и цвета. Боль ударила с новой силой – не сжимающая, а рвущая на части. Он увидел, как Настя на скамейке резко обернулась в его сторону, ее глаза широко распахнулись – не от узнавания, а от шока, от ужаса перед чем-то невероятным, разрывающим ее реальность. Увидел, как он, другой Саша, вскочил, заслоняя ее собой, его лицо искажено непониманием и инстинктивной защитой.

Потом все исчезло. Его вырвало в черную пустоту перехода, унося с собой последний образ – ее испуганное лицо и его защитный жест. И запах капучино с двойной пенкой. Символ чужого, идеального, недоступного счастья.

Он рухнул во что-то мягкое, влажное и невероятно вонючее. Гниющая трава. Тина. Запах болота, смешанный с запахом крови и чего-то кислого, металлического. Воздух был теплым, влажным, тяжелым. В ушах еще стоял гул взрыва реальности, но постепенно его сменили другие звуки. Писк насекомых. Бульканье воды. И… рычание. Низкое, глубокое, хищное. Совсем близко.

Саша поднял голову, отплевываясь от грязи. Он лежал на краю зловонного болота. Кругом – гигантские, причудливые растения с мясистыми листьями и острыми шипами. Странные, похожие на папоротники деревья с черными стволами. Небо было затянуто густой, ядовито-зеленой дымкой, сквозь которую тускло светило багровое солнце. Тишина была обманчивой, полной скрытой угрозы.

Рычание повторилось. Ближе. Саша медленно, со стоном повернул голову. Из-за гигантского, покрытого слизью корня, метрах в пяти, на него смотрели два горящих желтых глаза. Крупные, с вертикальными зрачками. Принадлежащие существу, похожему на помесь крокодила и скорпиона, покрытого бугристой броней. Оно открыло пасть, полную игловидных зубов, и издало шипяще-рычащий звук. Слюна, густая и тягучая, капала на гниющую листву.

Мир Справедливости с его чистотой, кофе и счастливой Настей казался сном. Кошмарным или райским – он уже не мог понять. Здесь была только грязь, вонь, боль и хищник, видящий в нем легкую добычу. Саша судорожно нащупал часы на запястье. Кнопка «Домой»? Или прыжок? В другой ад?

Существо сделало шаг вперед. Его когтистые лапы вязли в трясине, но двигалось оно уверенно. Голодно. Саша вскочил, едва удерживаясь на ногах. Его рука с часами дрожала. Он видел кнопки сквозь пелену грязи и отчаяния.

Они на диване. Помидорка спит у их ног. По телевизору идут дурацкие «Охотники за привидениями». Настя смеется: «Смотри, Саш, они такие неуклюжие! Как мы с тобой, когда пытались собрать тот шкаф из Икеи!» Он целует ее в висок: «Зато мы справились. Команда». Она прижимается к нему: «Всегда команда». Простота. Тепло. Уверенность в завтрашнем дне.

Команды не было. Был он. Один. В болоте. Перед пастью чудовища. И часы, которые принесли ему только боль и показали самое жестокое из возможных видений – счастье, которое могло быть его, но навсегда принадлежало другому.

Существо бросилось. Саша нажал первую попавшуюся кнопку. Спираль.

Глава 9. Беглянка в тени власти.

Боль от прыжка была ужасна. Не огнём и не льдом. Не сдавливающей и не растягивающей. Она была… как гниение. Чувство, будто каждую клетку его тела медленно разлагают изнутри с мерзким чавканьем. Время в переходе стало густым, как патока, и пахло тленом и безнадёжностью. Сашу не падал и не приземлялся – его выплюнуло, как что-то несъедобное, во что-то мягкое, мокрое и вонючее. Он упал лицом вниз, вдохнув полной грудью сладковато-тошнотворный смрад гниющих растений, смешанный с химической горечью и пылью.

Он лежал, прижав щеку к холодной, липкой массе, не в силах пошевелиться. Легкие горели, отказываясь дышать этим ядом. В ушах стоял навязчивый гул – не звон перехода, а низкое, непрерывное жужжание мух. Тысяч мух. Постепенно гул стих, уступая место другим звукам: далёкому металлическому скрежету, приглушённым крикам, сирене, прорывающейся сквозь городской шум где-то вдалеке, и… тиканью. Тихому, ровному, неумолимому. Рядом.

Они на кухне в их хрущевке. Вечер. Настя моет посуду, напевая что-то под нос. Саша сидит за столом, рисует эскиз логотипа для компьютерного клуба. Булочка дремлет у его ног, рыжий мейн-кун Помидорка грациозно обходит лужу воды возле раковины. Второй кот, черно-белый Матроскин (подобранный год назад у мусорных баков и теперь упитанный, как плюшевая игрушка), мурлычет у Насти на плече, пока она возится с губкой. «Саш, не забудь купить завтра кошачьего корма, «Премиум» тот, что Матроскину нравится, – говорит она, не оборачиваясь. – И молока. И хлеба». Он отрывается от планшета, улыбается ее спине, ее небрежному хвостику, Матроскину, млеющему на ней. «Хлеба, молока, корма «Премиум». Записал, командир». Она фыркает, брызгает на него водой: «Сам командир!» Запах моющего средства «Лесная свежесть», теплого хлеба, оставшегося с ужина, и домашнего уюта, такого хрупкого.

Запах здесь был полной противоположностью. Смертью. Тошнотой. Запустением. Саша заставил себя открыть глаза. Он лежал в куче мусора. Не в мусорном баке – на стихийной свалке, разросшейся в тёмном, заброшенном дворе между глухими стенами каких-то заводских построек. Клочья целлофана, битое стекло, пустые банки, гниющие объедки, использованные шприцы – всё покрыто слоем липкой серой слизи и кишит личинками. Мухи густым облаком вились над ним и над свалкой.

Кнопка «Домой» светилась тусклым, но ровным светом. Как хотелось домой! Но серость жизни без его Насти заставила Сашу остаться в этом угрюмом, неприветливом мире. Нужно сначала понять, где он. Куда его занесло на этот раз.

С трудом оторвавшись от липкой массы, Саша поднялся на колени. Одежда – та же поношенная куртка, джинсы, испачканные в мирах пепла и справедливости – была пропитана вонью. Он выглядел и чувствовал себя последним отбросом. Огляделся. Двор был зажат высокими, мрачными зданиями с выбитыми окнами. Надписи на стенах – не яркие граффити, а угрюмые слова: «И.Ц.», «Долой!», «Помним», замазанные чёрной краской, но видные. Воздух дрожал от тяжёлой, давящей атмосферы страха. Не как в мире зеркального зла – там страх был перед системой. Здесь страх был всеобщим, липким, как грязь под ногтями. Страх перед невидимым, но вездесущим злом.

Он выбрался со свалки на узкую, грязную улочку. Фонари горели тускло и редко, создавая больше теней, чем света. Люди шли быстро, ссутулившись, лица прятали в воротники или капюшоны. Никто не смотрел по сторонам, никто не разговаривал. На стенах – плакаты. Но не агитки и не памятники справедливости. Здесь плакаты были с одним лицом. Василия Петровича Крюкова. Но не ухмыляющегося депутата и не осуждённого преступника. Здесь он был изображён как икона. «Наш Лидер», «Гарант Стабильности», «Отец Нации». На одном особенно большом плакате, висящем криво на ржавой решётке, было написано: «Порядок через Силу. Сила через Единство. Единство через Лидера». Лицо Крюкова смотрело на Сашу холодными, всевидящими глазами. И в этих глазах не было ни капли человечности. Только власть. Полная и безнаказанная.