Евгений Рудашевский – Ворон (страница 2)
«Линейные мыши, расходный материал».
«Иммунные мыши, расходный материал».
«Мыши – живые пробирки. Им в живот вводят гибридому, выращивают злокачественную опухоль, вытягивают из них антитела. Богатый источник биоматериала».
– Знаешь, а ведь все золотистые хомячки, над которыми раньше ставили опыты, произошли от одной пары, – рассказывала она Диме. – Да… Вот так. Сотни поколений одной пары и все – подопытные. Страшно это, конечно. Но теперь их заменили мышами. И хорошо. Ведь хомячки славные, жалко их.
«Расходный материал».
Когда приходило время избавиться от мыши, мама одной рукой прижимала ей голову, а другой сильно дёргала за основание хвоста – глухой хруст означал, что позвоночник сломан и мышь умерла.
«Цервикальная дислокация. Смещение шейных позвонков. Самый дешёвый и распространённый способ».
Мама по-своему любила мышей. Заботилась о них. Рассказывала, какие они забавные, милые, как встречают её задорным писком. В отпуске продолжала по вечерам забегать на работу и за свой счёт баловала их, кормила детским питанием.
«Пюре из говяжьего языка с рисовой крупой».
«Фрикадельки из курицы с картофельным крахмалом».
«Питательная смесь из индейки с повышенным содержанием йода».
– Им сложно привить человеческую болезнь. На это уходит много времени. Потом они как родные. Привыкаешь к ним, – с сожалением говорила мама.
Ещё у неё случались «приступы вегетарианства». Их так назвал папа. Прочитав о том, как на фермах мучают животных, или посмотрев об этом документальный фильм, мама отказывалась от мяса. Из холодильника пропадали свиной окорок и куриные голени. Из списка продуктов вымарывались сосиски и колбасы. Подаренную дядей Колей шубу мама прятала в чулан, а на балкон убирала оленьи рога, которые папа в молодости прицепил в коридоре и с тех пор использовал вместо вешалки. На балкон отправлялись и папино охотничье ружьё с ореховым прикладом, и ружьё для подводной охоты, из которого он стрелял лишь однажды, на отдыхе в Таиланде.
Мама до слёз зачитывалась жалобными историями про больных котят, писала о них в институтском форуме, правда, сама жертвовать на лечение отказывалась: говорила, что не знает, кому на самом деле достанутся деньги.
Недели через две приступ вегетарианства ослабевал. Устав от сплошных кабачков, гречки и макарон с помидорами, мама соблазнялась запахом пельменей, просочившимся из соседней квартиры, или запахом шашлыков из кафешки на углу. Увидев на столе котлеты или борщ с разваристыми кусками мяса, папа и Дима понимали, что можно расслабиться. На место возвращались и шуба, и оленьи рога, и ружья, а из форума пропадали жалобные истории – мама радовалась, что не дала себя обмануть и не поверила мошенникам.
Оказавшись в зимовье, Дима вспомнил мамину шубу и понадеялся со временем подарить ей такую же. И даже лучше. Кроме того, подумывал подарить соболью шапку своей однокласснице Кристине. Кристина любила всё мягкое, пушистое. На прошлый день рождения Дима вручил ей игрушечного белька байкальской нерпы, и она осталась довольна.
Раззадоренный такими мыслями, Дима уже не сомневался, что и в следующий промысел отпросится к дяде. Тот охотился лет с десяти. За долгие годы и рыбачил, и нерповал, выслеживал диких кабанов, лосей, стрелял глухарей и куропаток, настораживал кулёмки5 на всякую пушную живность, в былые времена даже травил волков, но его главной страстью оставалась соболёвка.
Дядя Коля был высоким, крепким. На его обветренных щеках виднелись пучки недобритой щетины. Ладони – большие, словно раздутые. Пальцы – тугие, поросшие рыжим волосом, мозолистые. Такими не больно прихватить уголёк. Он едва напоминал улыбчивого брата – Диминого отца, который сам давно не выезжал на охоту, однако соглашался, что мужчина должен хотя бы раз понюхать порох на своих пальцах и пролить кровь дикого зверя. Всё это Дима надеялся сделать на следующий день, а пока что помогал оживлять зимовье от долгой спячки.
Охотники разворачивали тюки, выставляли коробочки с патронами, вывешивали одежду, закладывали по тумбам консервы и стелили по койкам спальники. Затем Витя и Артёмыч взялись проверить оставшиеся тут с прошлого года капканы, прощупать проволоку и топоры, а дядя Коля старыми дровами разбудил печку – решил приготовить обед и выслал Диму накопать в котелок снега.
Снаружи было холодно, но безветренно. Выйдя из дома, Дима смотрел на окружившие поляну деревья, на синее небо, обмётанное белоснежной куржухой6 облаков. В зимней тайге таилось больше умиротворения, чем в самых спокойных уголках города, но тут всюду чувствовалась и особенная напружиненность, как в лапах дикой пумы, готовой к смертельному прыжку.
Снег продавливался, скрипел под торбасами, в остальном было тихо. Никогда ещё Дима не слышал такой ясной тишины. Хотелось затаиться, самому стать как вековая лиственница и в то же время немедленно разбить эту стеклянную безмятежность, издав какой-нибудь звук.
Дима вдохнул – глубоко, до самого упора, – и медленно выдохнул. Надеялся приметить волка или лисицу, а, шагнув вперёд, увидел чёрного ворона с чуть взгорбленной головой. Сложив к бокам крылья, он сидел на лиственнице возле зимовья, разглядывал Диму и был неподвижен, будто и не живой вовсе. Крупные бусины глаз смотрели ровно. На солнце холка отливала фиолетовым. Под клювом топорщились мелкие перья, словно взъерошенная борода. Терновые лапки надёжно стояли на ветке.
– Чего уставился? – усмехнулся Дима.
– С кем это ты? – Из зимовья вышел Артёмыч.
– Да вон.
– Тебя тут не хватало! – заметив ворона, проворчал охотник. – Пшёл!
Артёмыч махнул рукой, но ворон не испугался.
– Ну сиди, сиди. Стрельну – посмотрим, какой ты смелый.
– Кого собрался стрелять? – выглянув из двери, спросил Витя. – Ворон? Ну и чего? Пусть себе.
Артёмыч оттолкнул Витю и молча пошёл за ружьём. Чуть позже вернулся, на ходу заталкивая патрон в патронник, а ворон выставил крылья, будто сложенные из тонких пластин чёрного сланца, склонился с ветки, издал своё трескучее «кра» и улетел. Артёмыч не успел даже прицелиться.
– Чёрт бы тебя…
Больше о вороне не вспоминали. Собравшись к завтрашнему дню, охотники позволили себе отдохнуть.
Вечером сидели при светильниках, в тенистом сумраке. Зимовье, где охотникам предстояло жить двадцать ночей, было четыре на пять метров. Три койки, раскладушка, печка, две тумбы и стол занимали почти всё его пространство. Тесновато, но всё равно лучше, чем в квартире.
«Какое очищение души…»
«Лучше этого ничего не может быть…»
Засыпая, Дима слышал, как дядя Коля и Витя обсуждают прошлогодний промысел. Они надеялись, что нынешний выдастся не менее успешным, а Дима вдруг подумал, что не знает, как обращаться к Артёмычу. Называть его Артёмычем казалось как-то уж чересчур по-свойски, а называть его Артёмом Васильевичем было бы глупо – сам охотник и засмеял бы Диму за такое обращение.
«Ничего, убью первого соболя, тогда и станешь ты Артёмычем. Может, и меня назовут как-нибудь иначе. Митяй. Димон. Дёма».
Отвернувшись к стене, Дима уснул.
Глава вторая
Изюбр
– Да всякие тут бывают, – сказал Витя.
Дима, подперев щёку, нехотя допивал чай. Не любил вставать потемну, когда небо ещё не высветилось ни единым отблеском зари. Ленивое тело было залито свинцом. Чтобы скрыть зевоту, приходилось стискивать зубы, отчего в ушах шумела вьюга.
– Я тут и рысь встречал, и кабаргу. – Витя приглаживал взъерошенные после сна волосы. – Рысь так вообще близко подбиралась.
– Ладно заливать, – хмыкнул Артёмыч, смоливший лыжи. – Рысь он видел, ага. Ещё тигр, скажи, с Амура забегал.
– А чего ты? Рысь как рысь. Она знаешь какая?
Дима качнул головой.
– Мягкая, с голубеньким отливом. Красивая. – Витя мечтательно улыбнулся и тут же добавил: – А как заголосит, так лучше бы молчала. Голосок у неё мерзкий. Она не кричит, а больше икает, причём истерично, громко. А потом, как наикается, хрюкает – давится, будто грызёт что-то, и прихрюкивает. Если не знаешь, никогда не подумаешь, что рысь.
– Во даёт! – хохотнул Артёмыч. – Слышь, Николаич, рысь ему тут то икала, то хрюкала!
Дядя Коля даже не посмотрел на Артёмыча, будто и не услышал его.
– Да я образно… – тихо оправдался Витя, потом громче добавил: – Виноват я, что ли, что голос у неё такой?
– Не слушай его. – Артёмыч подмигнул Диме. – Он такой пурги нанесёт, только уши открывай.
– Да говорят тебе! – нахмурился Витя. Решил изобразить голос повстречавшейся ему рыси. Подбоченившись, и в самом деле принялся икать, но звук получился какой-то ослиный.
Артёмыч, начавший что-то говорить, запнулся, скривил губы и зашёлся в хохоте – лыжи повываливались у него из рук. Витя, недовольный своей попыткой, стал икать ещё громче.
Диме было немного обидно за Витю. Он верил ему и хотел побольше услышать про рысь и других таёжных зверей. Дядя Коля о них рассказывал редко, да и с Димой раньше толком не общался. Приезжая в гости, закрывался с папой на кухне или тащил его в гараж, а с племянником говорил коротко и по делу – даже этим летом, когда они целую неделю провели вместе.
Витя, живший в Ангарске и работавший сторожем на овощной базе, был пухлый, почти толстый. Когда он улыбался, его лицо становилось совсем круглым. Артёмыч шутил: «У Вити морда такая, что на тракторе не объедешь». Полнота не мешала ему охотиться и ходить на лыжах, а вчера Дима с удивлением узнал, что раньше Витя работал учителем музыки и до сих пор давал уроки игры на фортепьяно. Почему он уволился из музыкальной школы, Дима не понял. Витя только сказал, что сторожем ему спокойнее.