Евгений Рудашевский – Ворон (страница 1)
Евгений Рудашевский
Ворон
Мы относимся к животным свысока, полагая, что их судьба достойна сожаления, – ведь по сравнению с нами они весьма несовершенны. Но мы заблуждаемся <…>. Животные – не меньшие братья наши и не бедные родственники, они – иные народы, вместе с нами угодившие в сеть жизни, такие же, как и мы, пленники земного великолепия и земных страданий.
Я оплакивал <…> одиночество Человека, ставшего чужим на своей собственной планете и обречённого нести это бремя до самого смертного часа.
© Рудашевский Е. В., текст, 2023
© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2025
Глава первая
Старый дом
На таёжной прогалине было по-зимнему тихо. С наветренной стороны дом привалило сугробом, низкую двускатную крышу накрыло снежной шапкой. Лесной зверь знал, что поживиться здесь нечем, и держался в стороне. Лес до весны лежал бы в прозрачных, как лёд, снах, но вёдренным декабрьским утром его разбудил грохот – за километр от прогалины, у полосы густого перелеска остановился вездеход «Урал».
Из машины выскользнули четыре охотника в белых накидках. За ними нырнула лайка. Когда притих бормочущий мотор, стали слышны голоса людей и задорный лай собаки. Охотники после долгой поездки разминали ноги, щурились холодному, но яркому солнцу. Им предстояло сделать несколько ходок до зимовья, на санках перевезти всё заготовленное к промыслу.
– В такую погоду, если пойдёшь в кусты, долго там не думай. Потом будешь, как Снежная королева, с ледяным задом. Тут нужна оперативность, как в Генштабе. Спустил штаны, грохнул из ствола – и зачехляй, пока не отмёрзло! – смеялся Артёмыч, бросая Диме очередной тюк.
Дима улыбался в ответ. Ему нравился Артёмыч, невысокий поджарый мужичок. Его бугристое, свежевспаханное лицо, улыбка тёмных зубов и сам взгляд выдавали сельское происхождение. С таким лицом Артёмыч не смог бы притвориться городским, даже если бы вздумал натянуть костюм с галстуком и лакированные ботинки, а это, по его словам, с ним случилось лишь дважды: на собственной свадьбе и на отцовских похоронах. С тех пор костюм лежал в глубине антресолей, рядом с коньками «Хаген» и частично растерянным набором лото. На лбу Артёмыча, словно выпавшая прядь волос, виднелся рубец.
– Подарок от соседа, – объяснил Артёмыч, когда Дима впервые увидел рубец. – Тебе сколько?
– Чего?
– Лет, чего!
– Четырнадцать.
– Вот и мне так же было, когда сосед тяпнул по дружбе. Серпом. И хорошо, что не топором!
Дима стыдился, что у него шрамов нет. Даже самых маленьких. Засечки на коленях не в счёт. Дима верил, что у настоящего охотника должно быть много шрамов. Он бы не удивился, узнав, что у его дяди, Николая Николаевича, где-нибудь на спине или груди таятся волчьи или медвежьи отметины.
«Мне бы такие, – думал Дима. – А лучше – на лице, чтобы все видели. Меня бы спрашивали, и я бы спокойно отвечал, что это от схватки с волком, вожаком стаи. Загнанный, он подарил мне парочку шрамов, а в ответ получил нож в самое сердце. Да…»
– Ну? Чего спишь? – дядя Коля подтолкнул Диму, застывшего с тюком в руках. – Давай дальше.
Оживившись, Дима заторопился к санкам.
Пока дядя Коля, Артёмыч и Витя перебрасывали тюки к зимовью, Дима и водитель вездехода разгружали кузов.
Из последней ходки пришёл только дядя Коля – забрать оставшиеся вещи и племянника. Коротко простился с водителем. Тот обещал в конце месяца вернуться.
Дима встал на широкие, с загнутыми носами лыжи, набросил на плечи рюкзак и, тяжёлым скольжением продавливая снег, отправился за дядей.
«Урал» с недолгим шумом уехал по свежей колее. На тайгу вновь опустилась тишина, но теперь в ней не было ни прозрачности, ни вольности. Она стала колючей и затаённой.
Дима едва поспевал за дядей. Тот шёл не оглядываясь. Поблизости суетилась Тамга, его охотничья лайка. Она перебегала от кустов к лиственнице, всматривалась в кроны деревьев, принюхивалась к заснеженным корням, готовая выслеживать соболя уже сейчас, не дожидаясь команды.
Диме не терпелось увидеть Тамгу в деле. Он с лета ждал охоты и рвался, подобно лайке, сразу приступить к соболёвке: не заходя в дом, пуститься по следу, загнать своего первого зверька и сделать свой первый выстрел – почувствовать крепкую отдачу в плечо и увидеть живую кровь. Сбывалась давняя мечта Димы.
Когда они с дядей добрались до зимовья, Витя и Артёмыч уже скололи с порога наледь и вычистили от снега дверь. Она отворилась с тихим шелестом, за ней показалась тёмная, с закрытыми ставнями единственная комната. Пахнýло пылью и старым тряпьём.
Охотники вошли внутрь. Обстучали торбасы1, стянули с себя белые накидки, расстегнули бушлаты. Уперев к стене лыжи и побросав на пол рюкзаки, принялись оживлять хозяйство. Тамга не решилась зайти и села снаружи, у сгруженных тюков.
Дима расстроился, узнав, что в первый день охотиться никто не будет, но с радостью выполнил все поручения дяди и ушёл с Артёмычем рубить сосенки и лапник, из которых предстояло собрать навес для поленницы. Навес заново собирали каждую зиму, потому что летом его непременно разламывали медведи. Наверное, думали, что это лабаз2, и надеялись поживиться охотничьими припасами.
В прошлые годы медведям случалось выламывать ставни, высаживать дверь и без толку колобродить в зимовье.
– Там и нет ничего, – рассказывал Артёмыч. – Но бывает, тушёнка завалялась или ещё какая консерва. Медведь и рад. Положит банку на одну лапу, а другой – шмяк, банку сплющит, сгуха из неё брызнет, и он, довольный, потом лапу вылизывает. Так и делает, да! Теперь вот ничего не оставляем. А навес всё одно ломает, будто назло.
Дима шёл за Артёмычем, закидывал лапник в сани и поглядывал на дикую тайгу. Думал о том, что одноклассники в Иркутске сейчас ему завидуют, особенно Дюша. Они со второго класса сидели за одной партой. Дюша мечтал пострелять из огнестрела. Участвовал в чемпионатах по «Контр-Страйк»3, в деталях знал устройство любимой винтовки М‐4, но всего этого ему, конечно, было мало, и однажды он стащил у старшего брата пневматический макаров. Они с Димой пробрались в развалины Курбатовских бань и там стреляли по бутылкам, напоследок даже пальнули в крысу. Дюша надеялся попасть ей в голову, чтобы провозгласить любимое «Хэдшот!»4, но лезть за подраненной крысой в подвал побоялся – в подвале лежали грязные матрасы бомжей. Один из лучших дней весенних каникул! Правда, Дюше потом прилетело от старшего брата, когда тот недосчитался двух газовых баллончиков от пневмата. И вот Дюша сидит за партой, пишет срезы по алгебре, а Дима готовится к настоящей жизни.
Этим летом дядя Коля учил его стрелять по кирпичам из мелкашки. Хвалил за попадания, говорил, что с такой меткостью он без добычи не останется. Увидев на заборе соседскую кошку, предложил потренироваться на ней. Дима, обрадовавшись, прицелился, положил палец на спусковой крючок, но так и не выстрелил. Не опускал ружья, задерживал дыхание, крепче упирал приклад в плечо, но отчего-то медлил. Кошка тем временем спрыгнула на другую сторону забора. Дюша тут не растерялся бы. Ему что крыса, что кошка. Главное – «Хэдшот!». Дядя нахмурился, и в последующие дни Дима старательно отстреливал кирпичи, надеясь на его похвалу. Только побаивался, что дядя опять предложит палить по котам или, что ещё хуже, по собакам.
Всю осень Дима мечтал отправиться по соболиному следу, выстрелить в пушистого зверька и поднять его мягкую тушку. Был уверен, что охота станет посвящением во взрослую жизнь. Хотел подобно дяде Коле чувствовать себя хозяином тайги.
С прошлого года он ходил в областную библиотеку на Чехова, брал книги об охоте. Правда, читал без увлечения, урывками. Интереснее было с закрытыми глазами представлять, как он сам, истощённый, подранный ирбисом или росомахой, заваливается в сугроб, одеревеневшими пальцами успевает нажать на спусковой крючок – выстрелить и свалить хищника, летящего в смертельном прыжке и готовящего свои когти для решающего удара. Потом съесть его дрожащее сердце. Напиться его кровью, как герои Буссенара. Вскрыть, выпростать его тушу и переждать в ней ночную пургу, как матёрый траппер… Дима догадывался, что соболёвка не будет такой красочной и кровавой, но это не мешало наслаждаться фантазиями, которые к зиме рисовались всё ярче.
В одной из библиотечных книг охотник, добыв на тяге первого вальдшнепа, промолвил: «Ах, какое очищение души! Теперь надолго хватит… Лучше этого ничего не может быть!»
– Не уйдёте, – шептал Дима и уверенно добывал их одного за другим.
Разговоры об охоте и щелчки игрушечных выстрелов злили маму. Она вообще не хотела отпускать Диму в тайгу. Ей не нравилось, что сын раньше других выйдет на каникулы, не нравилось, что он научится убивать. Мама не любила охоту. Впрочем, это не помешало ей однажды принять в подарок от дяди Коли шубу, сшитую из меха подстреленных им соболей.
Дима не понимал маму. Она работала научным сотрудником в Институте эпидемиологии и микробиологии, проводила опыты на мышах: изучала, как на них влияют новые препараты. Вводила вакцину больным, нарочно заражённым мышам и наблюдала, как они реагируют. Колола их в хвост и в глаза. Об этом Дима узнал от папы. Потом долго не мог успокоиться – смотрел на улыбчивую маму и невольно представлял, как она с такой же улыбкой держит в кулаке мышь и медицинской иглой протыкает ей крохотное глазное яблоко.